• ЗАРУБЕЖНОЕ КИНО
    Зарубежное кино
  • ФЕСТИВАЛИ
    Фестивали
  • КИНО XXI ВЕКА
    Кино XXI века
  • НАШЕ КИНО
    Наше кино
  • ИМЕНА
    Имена
  • ИНТЕРВЬЮ
    ИНТЕРВЬЮ
  • АКТЕРЫ
    Актеры
  • РЕЖИССЕРЫ
    Режиссеры

Единственный капитан на этом корабле

Одним из главных событий Года кино стал выход на экраны страны фильма Александра Сокурова «Франкофония». Лента была удостоена наград Венецианского фестиваля. Один из самых значительных из ныне живущих российских режиссеров – Александр Николаевич Сокуров – сегодня в гостях у журнала «Лавры кино». Мы встретились с мастером во время его работы с архивами в Госфильмофонде России.   «Я работал со старыми монтажными столами, а здесь никак не могу освоить зарядку пленки, – запросто жалуется известный режиссер. – Всю жизнь за монтажным столом, и вдруг такая проблема… Неловко себя чувствую из-за этого». С Александром Николаевичем мы встретились в Госфильмофонде как всегда за работой с хроникой. День режиссера расписан буквально поминутно, поэтому разговор велся предметно, по делу.DSC_9385 Александр Николаевич, последний раз мы с вами виделись на фестивале Госфильмофонда «Белые столбы», где вы были одним из гостей. Я обратила внимание, что вы посещали все показы архивного кино. Для вас подобное кино представляет интерес? Кино – это мир и пространство моих интересов, в том числе и моих исторических интересов. Я не разделяю документальное, игровое кино. Я много лет не был в Госфильмофонде, приехал сюда по приглашению коллег на фестиваль, заинтересовавшись ретроспективами. И был приятно удивлен, насколько предметно сотрудник Госфильмофонда Денис Федорин знает свою тему, чувствует ее, – я по первому образованию историк, для меня это важно. Такие специалисты, как Денис, как Олег Бочков, через вертикальную и горизонтальную атрибуцию открывают документы и время жизни – так, как это и должно быть. Я знал, что у нас выдающиеся специалисты-архивисты по бумажным документам, но не думал, что существует такой высокий уровень исследований по визуальным документам. В Госфильмофонде, безусловно, блестящие мастера своего дела. DSC_9389 Вы ведь окончили Всероссийский государственный университет кинематографии им. С. Герасимова. Наверняка, посещали Госфильмофонд в студенческие годы для просмотров кино. Когда состоялась ваша первая встреча с фильмотекой? Да, в студенческие годы мы приезжали сюда, смотрели фильмы. Здесь они демонстрировались в черно-белом цвете, даже если изначально были цветными. Госфильмофонд в те годы был для нас окном в мир. Поэтому поездка сюда, в Белые Столбы, была большим событием. Мы проводили здесь целый день. В маленьком зале в течение дня смотрели несколько фильмов. Нас не интересовало качество изображения, звука. Залы были бедненькие. Сидения плохонькие, рваные. Везде были признаки бедности. Но то, что происходило на экране, представляло огромное значение для нашего развития. Кино заряжало нас внутренней энергией и способностью сопротивляться. А что еще нужно режиссеру на начальном этапе? Мужество, выработка веры в сопротивление. Эту веру дает продемонстрированный тебе высокий уровень художественного результата – Вайды, Пазолини, Хуциева, многих других. К сожалению, нас очень редко сюда пропускали. За все время обучения – пару раз. Но все равно это было удивительно. Именно здесь я познакомился с Владимиром Юрьевичем Дмитриевым (Дмитриев – известный киновед-архивист, создатель и художественный руководитель фестиваля «Белые столбы». Ушел из жизни в 2013 году. – Прим. ред.). Владимир Юрьевич тогда признался, что всегда мечтал сниматься в кино. Уже после ухода из ВГИКа я снимал на «Ленфильме» фильм «Скорбное бесчувствие» по мотивам «Дома, где разбиваются сердца» Бернарда Шоу. Тогда я придумал для Дмитриева маленькую роль – человек в цилиндре. Он сам сказал: «Я хочу сняться в цилиндре». DSC_9427 копия копияДмитриев был маэстро, грантом. Обладал знанием мира кино. И такой же большой нелюбовью к советскому кино. Он любил голливудский, западный кинематограф. Советское кино не принимал. Говорил: «Я вас всех очень не люблю!», имея в виду наше кино. Почему? Не знаю. Мне за советское кино стыдно не было. На фестивале архивного кино «Белые столбы» вам была вручена награда от Госфильмофонда России за вклад в режиссуру. Я также заметила, что вы держитесь немного особняком от своих коллег. Наша страна построена таким образом, что единственным городом все создается – Москвой. Петербург – город провинциальный. Я тоже из этой провинции. Поэтому многих своих московских коллег не знаю. Но я отношусь к ним с большим уважением. Однажды я случайно встретился с Михалковым, это было как раз в Госфильмофонде. Также волею случая познакомился во ВГИКе с Хуциевым. Но в основном я мало с кем знаком. Поэтому соблюдаю некую дистанцию. DSC_9454И все же на фестивале вы держались в тени. Считаете, что режиссер должен быть скромен? Странный вопрос… Кто я такой? Я просто режиссер. Чтобы демонстрировать свою гордыню, находясь в Госфильмофонде, надо быть просто сумасшедшим. Вы только посмотрите на то, что здесь хранится. Госфильмофонд – это и музей. Музеи существуют для того, чтобы помогать художникам бороться с гордыней. Говоря о Санкт-Петербурге, вы все время подчеркиваете, что это провинциальный, спящий, вялый город, аморфный к политическим событиям. Но вы уже много лет предпочитаете спящий Петербург бешеному московскому ритму. Почему? Мне и там тяжело. Я провинциальный человек. Мне некуда деваться. Поэтому я буду жить там, где у меня будет возможность работать, – в России или за пределами страны. Что я в последнее время делаю постоянно. Потому что здесь на родине у меня мало возможности работать. DSC_9407Расскажите нашим читателям, которые, может быть, отстали от новостей о вашем последнем фильме «Франкофония». Картина посвящена Франции, а точнее, спасению Лувра во время Второй мировой войны. Вы неоднократно говорили, что прокат в России невозможен, что его не будет, но, к счастью, он состоялся. Как сложилась судьба ленты? Да, я не верил, что будет обширный прокат в России. Но, действительно, в нескольких городах фильм вышел. В Петербурге он идет очень хорошо. Как пройдет прокат в других городах, угадать трудно. Результаты проката – это всегда стечение нескольких обстоятельств и случайностей. Не предсказать, как сложатся настроение людей и политическая обстановка в стране. В непростой политической обстановке у подавляющего большинства вырабатывается чувство протеста против серьезного кино, поскольку оно обращает внимание на большие проблемы. А у людей и своих достаточно.
alexandre_chez_jaujard_Bruno_Delbonnel

фото: Брюно Дельбоннель

«Франкофония» это документально-игровой фильм. Картина имеет обширную историческую основу. Как вам удалось добиться съемок в Лувре? Я очень люблю историю. Тот же Эрмитаж в Петербурге я исходил вдоль и поперек. Моя визуальная культура сформировалась эрмитажными оригиналами. Позже я оказался в Третьяковской галерее, в Музее современного искусства в Соединенных Штатах, в музеях Испании, Англии, в других крупных музеях. Музеи для меня – это место вечного самообразования. Это школа, это вуз. В кино нам никогда не приблизиться к художественному результату Эль Греко, например. Кино – вторичное явление. Кинематографисты как дети, для которых игрушки создают инженеры, оптики. Мы смотрим в камеру, в которой изображение уже сформировано. Съемок в Лувре было добиться несложно. Был подписан договор. «Франкофония» – это совместное производство с Лувром. Как в свое время мой фильм «Русский ковчег» был совместным производством с Эрмитажем. Но сами съемки в Лувре были мучительны.
франко2

«Франкофония»

Вам, как историку, было наверняка интересно снова работать в музее. Что было самым сложным во время работы над «Франкофонией»? В Лувре миллионы экспонатов, выставленных и невыставленных. Из них нужно было отобрать, например, 80 экземпляров. Взять на себя ответственность этого выбора – самое сложное. Работать в музее трудно, потому что от тебя требуются высокие показатели профессиональной готовности: искусствоведческие, исторические, художественные. Но это и есть профессия. От режиссера требуется умение выбрать, сориентироваться. Когда я сделал первый монтаж «Франкофонии», получилось 53 минуты. «Очень коротко», – сказали продюсеры. Затем я делал наполнение, расширял определенные темы. Сейчас фильм составляет 1 час 27 минут. Фильм должен заканчиваться раньше, чем зритель этого ожидает. В связи с этим мне повезло, что я работаю с великим оператором Брюно Дельбоннелем. Это вторая наша совместная работа. Молю Бога, чтобы не последняя. «Франкофония» не первая ваша совместная работа с оператором Бруно Дельбоннелем? Мы с ним снимали «Фауста», должны были снимать «Отца и сына» и теперь сняли «Франкофонию». Для операторской среды Бруно Дельбоннель уникален. В свое время он окончил философский факультет Сорбонны, потом киношколу в Париже. Я очень люблю людей, которые умнее меня и у которых можно поучиться. Дельбоннель – грандиозное явление в профессиональном современном мире. (На операторском счету Брюно Дельбоннеля такие известные картины, как «Амели», «Долгая помолвка» Жан-Пьера Жене, «Через Вселенную» Джулии Тэймор, «Гарри Поттер и Принц-полукровка» Дэвида Йэтса, «Мрачные тени» Тима Бёртона, «Внутри Льюина Дэвиса» Братьев Коэнов. – Прим. ред.) Сколько времени заняла работа с хроникой? Сначала я смотрел бумажные документы, которые ставлю выше документов визуальных по подлинности и гносеологии. Потом на основе этого знания перешел к хроникальному визуальному материалу. Это были голландские, немецкие архивы. Мне помогали ассистенты, я давал им темы, эмоциональные границы подробностей в материале, а они работали в архивах. Затем мы обменивались информацией. Что-то мне присылали по интернету, что-то на DVD. Это был первый этап. Второй этап – это углубление. Возникали новые темы. Ассистенты возвращались в архивы два или три раза. Идеальное состояние киноархива в Германии. У немцев блестящая культура хранения, атрибуции, великолепное техническое оснащение. Весь материал оцифрован, практически весь описан. Вообще уровень архивации в Германии и в России лучший в мире. Работать одно удовольствие. Во Франции уровень архивации и качество персонала много хуже. Была только одна главная преграда, о которой вы, наверное, догадываетесь. В последние два года радикально повысились цены на хронику. Каждая секунда безумно дорогая. Порой я хватался за голову: это нельзя, то нельзя. Ведь смета картины небольшая. После того как вы провели такую глубокую работу с хроникой, для вас тема Второй мировой войны в кино раскрыта? Работая над «Франкофонией», а именно с западными хроникальными материалами, я понял, что мы мало что знаем о Второй мировой войне. И о Германии, нашем главном противнике. Мы совершенно не понимаем политических действий немецкой армии, которая приходит на территорию как оккупант. Мы не изучали и не изучаем этот вопрос. Это еще предстоит. Но время уходит, многое забывается. Это не в нашу пользу. Разобраться в визуальных архивах трудно. В бумажных документах можно проследить хронологию, цепочку событий, в силу того что в бумажной документации существует неизбежный бюрократический конвейер. В материалах визуальных этого конвейера нет. Или он еще несовершенен и часто случаен. Поэтому если не взяться сейчас за исследования, то из головы изучающего человека уйдет систематика. Во многих архивах работают люди в возрасте – это не случайно. У этих людей есть систематика времени. Они многое понимают именно по законам систематики времени. А когда молодой человек приходит в эту профессию, у него эти законы отсутствуют, если только он не просвещенный человек. Но людей просвещенных даже среди работников архивов не так много, как нам этого хотелось бы. Это существенная проблема. Насколько успешно сложилась фестивальная судьба картины «Франкофония»? Мы показали картину в Венеции. («Франкофония» получила награду Mimmo Rotella и награду Fedeora за лучший евросредиземноморский фильм 72-го Венецианского фестиваля, была номинирована на «Золотого льва».– Прим. ред.) Но судить об успехе по фестивальному показу нельзя. Никакие премии, никакое участие в фестивалях не улучшает положение фильма по отношению к зрителям. А иногда наоборот: чем выше оценка на фестивалях, тем ниже оценка в прокате. Поэтому я понимаю тех, кто старается не участвовать в фестивалях. Почему, как вы считаете? Людей отпугивает фестивальное кино. А прокатчики, продюсеры хотели бы видеть в кинотеатрах много людей. Мы, кинематографисты, часто думаем о том, нужно ли произведение, которое мы создаем, многим людям. Но как сделать так, чтобы в одном месте встретилось много людей с одним вкусом, с одной эстетической базой? Это бывает трудно. Вообще, кино – это площадное зрелище. Оно до сих пор недостойно высокой оценки. Кино – это малое дитя, которое еще по полу ползает. К сожалению, при этом привлекает к себе слишком много внимания. Родители обслуживают это дитя, обхаживают его. Ждут, пока это злое дитя встанет на ноги и перестанет быть злым. Да еще неизвестно, что из этого дитя вырастет. Может, подлец и подонок какой-то? Вы не раз говорили о том, что считаете литературу намного важнее кинематографа. Это и ежику понятно! Посмотрите, какие имена нам дала литература. XVIIIXIX век, античность. А посмотрите на имена в кино: Бергман, Довженко, ну еще два-три… Уж очень маленький список. А что общая масса? Где имена, личности? Масштаб личности определяет сущностное качество того, что создается. Вот говорят, что есть российское, французское, американское кино, – и у меня сразу возникает чувство протеста. Потому что кино как искусство всегда связано с конкретным человеком. Конечно, оно в какой-то мере выражает национальность, самобытность. Но все же кино – это индивидуальный труд, конкретное имя. Именно поэтому надо поддерживать, помнить конкретные имена, талантливых людей, а не вообще все новое поколение. Надо выискивать, смотреть и замечать упорных, мужественных людей, имеющих убеждения, богатую эстетическую базу. Или людей очень свободных. В кино таких мало. Как ваши фильмы идут за рубежом? Практически все мои фильмы идут по телевидению и в киносети за рубежом. Это Япония, Корея, Америка, Канада, практически вся Европа. Я очень благодарен моим итальянским коллегам, которые дважды показывали всю мою ретроспективу по телевидению, включая студенческие работы. А в России? К сожалению, у меня много фильмов, которые никогда не показывались на родине. Это и документальные, и игровые фильмы. Я думаю, что уже никогда не смогу увидеть их на российском экране. Например, у меня есть фильмы, по которым практически уже нет копий. И практически ни по одному фильму, кроме «Франкофонии», нет DCP. Мы обсуждали с Николаем Михайловичем Бородачевым этот вопрос, и он вызвался помочь с оцифровками. Сегодня я могу надеяться только на Госфильмофонд, другой помощи у меня на родине мне ждать неоткуда.
фауст

«Фауст»

На российском телевидении существует запрет показывать мои картины. «Первый канал» отказывается показывать все картины, включая «Русский ковчег», даже «Фауст». Я не понимаю, почему это происходит, но реальность такова. Если госархив не поможет, то, наверное, мне придется вывезти весь материал за пределы страны. Предложения у меня есть. Голландия, Франция, два швейцарских киноархива готовы все принять. Я буду вынужден это сделать. Мне просто негде хранить архив. Но я не хочу, чтобы это было какой-то исключительной проблемой. Если ты много работаешь, то будешь потом обречен принимать решение, что делать с полученным тобой результатом. Это жизнь режиссера. О вас говорят как о режиссере, который никогда не повышает голос на съемочной площадке. Как вам это удается?
filmz.ru_f_110589

«Фауст»

В этом нет необходимости. Я работаю только с теми продюсерами, которым сердечно доверяю. Сам выбираю темы и драматургию, приглашаю оператора. Мои коллеги помогают мне с выбором актеров. Например, на «Фауста» нужно было выбрать несколько сотен персонажей, я не справился бы с этим в одиночку. Мне помогали мои немецко-австрийские коллеги. Ни на площадке, ни в процессе создания фильма я ни с кем не делю ни ответственность, ни власть. Я капитан на этом корабле. Я сам за все отвечаю. Поэтому, когда я понимаю эту степень ответственности, делаю так, чтобы со мной были только те люди, которым я доверяю. Кричать приходится только тогда, когда надо докричаться. Например, когда большая массовка и очень плохие средства связи, тогда начинаешь готовить громко. Режиссер должен быть самой тихой фигурой на площадке. С актерами надо говорить тихо. Не надо превращать общение с актером в спектакль. Это смущает артистов, лишает их человеческого достоинства. Кроме того, в последнее время я работаю с актерами нероссийскими. А за рубежом ко мне удивительное отношение, деликатное, уважительное. Даже если знаменитый актер приезжает ко мне на площадку, он уже подготовлен к работе. Он репетировал сам с собой, делал эскизы, он хорошо готов к предварительным репетициям. Я всегда провожу репетицию всего фильма. Например, «Фауста» перед съемкой мы отрепетировали в специальном помещении от начала до конца. Как будто мы его уже сняли. («Фауст» – фильм Сокурова 2011 года, получил премию «Золотой лев» на 68-м Венецианском кинофестивале. – Прим. ред.) Вы долгое время работали за рубежом, в том числе в Японии, и не раз признавались в своем особенном отношении к Стране восходящего солнца. А удалось ли вам выучить японский язык? Я около 12 лет прожил в Японии, провел это время в работе и в путешествиях по стране: жил в селах и в монастырях, несколько раз был на Окинаве, на островах Амами – далеко в океане. Этот опыт позволил мне не столько научиться понимать, сколько почувствовать язык. Это особый навык. Когда ты чувствуешь язык, не возникает никаких проблем в общении. Я могу не знать слова, словарный запас у меня маленький, но, зная натуру человека, практически всегда понимаю, о чем идет речь. И я специально отгораживал себя от досконального изучения японского. Дело в том, что, когда японцы знают, что ты не понимаешь языка, они ведут себя очень естественно. А когда они догадываются, что ты знаешь, о чем они говорят, радикально меняются в общении. Ты становишься им не так близок. Вот такая защитная реакция! Кроме того, японцы не любят, когда на языке говорят плохо. Им не понравится человек, который долго подыскивает подходящее слово, путает порядок слов в предложении, не осознает, что у слов есть не только смысловая, но и этическая нагрузка. Когда ты начинаешь говорить на языке «грязно», ты все время попадаешь в какие-то дурацкие ситуации. В восточных языках в отличие от европейских важно символическое значение слов. Поэтому на Востоке стоит проявить уважительность. DSC_946012016-й объявлен Годом кино. Какие у вас ожидания от этого года и какие прогнозы? У меня нет никаких ожиданий. Для меня главной проблемой была и остается ликвидация кинематографа Российской Федерации. Мы с вами живем в государстве, которое называется Российская Федерация. В этом огромном государстве живут разные люди, разные национальные группы. Человек, живущий в Вологде, отличается от человека, живущего на Дальнем Востоке: у него другие убеждения, другая эстетическая основа, другие сюжеты в голове. Я сам из Сибири, из Иркутской области, я езжу по стране и вижу, насколько отличаются люди. Мы не имеем права говорить о кинематографе Российской Федерации, когда сохранился лишь московский кинематограф и осколки кинематографа санкт-петербургского. Ликвидация Свердловской киностудии, студии документальных фильмов на Урале, в Сибири и по Дальнему Востоку, отсутствие студии документального и прочего кино на Северном Кавказе говорят о том, что у нас федерального духа в кино нет. Этот год может стать годом обнажения этих печальных фактов. Студии закрываются и будут закрываться. Мы не совсем понимаем, что ожидает «Ленфильм», удастся ли ему встать на ноги. Надеемся, что «Ленфильм» будет жить. В моей жизни никаких радикальных перемен, связанных с Годом кино, не ожидается. Но я был бы благодарен, если бы в связи с Годом кино появилась какая-то возможность поддержать моих учеников, которые закончили обучение в августе прошлого года. Среди них есть блестяще талантливые ребята. Одна моя ученица буквально сегодня заканчивает на студии в Петербурге перезапись большой полнометражной картины, экранизации по произведению Фазиля Искандера «Софичка». В этой работе мы вместе с Госфильмофондом – спасибо Николаю Михайловичу Бородачеву! Если бы поддерживали молодых режиссеров, я был бы благодарен этому Году кино. (В 2010 году Александр Сокуров набрал режиссерскую мастерскую на Кавказе в Кабардино-Балкарском университете. – Прим. ред.) Нам в российском кино нужно около 100 дебютов в год, для того чтобы выделить четыре-пять человек, у которых есть перспективы. Но у нас нет и 20 дебютов. Это большая беда. Грустная статистика. Это реальность. Нельзя отрицать в кино существование московских семейных кланов и частично петербургских. Играет роль и близость к правительству, и к администрации президента, всякого рода интриганство. Кланы побеждают и давят в кино. Несмотря на то что существует Министерство культуры, адекватной политики в отношении молодого кино нет. Нужна системная работа в этой области. Нужно создать необратимые обстоятельства. Если человек способный, талантливый, он должен получить право снимать. Это право не должно быть случайным. Но оно должно быть заработанным! Какую книгу вы прочитали последней? Я сейчас читаю книги по мусульманским теориям, в том числе по суфизму, исследования, разные варианты переводов текстов Корана. Эта тема меня крайне тревожит. Я читаю об этом не по своему интересу, а по огромной тревоге, которая у меня есть внутри последние полтора года. Смутное предчувствие. Как холодный-холодный ветер. Я перечел Светлану Алексеевич. Знакомство с ней лично стало для меня большой радостью. Я был уверен, что именно она получит Нобелевскую премию. Человек такого дарования, такого масштаба нуждается в такой поддержке. Она нежный, чистый, глубоко нравственный человек. Когда такой нравственный человек получает поддержку, я очень этому радуюсь, потому что это редкость. Это мой писатель и мой мир. Я сам такой же. Какие три фильма, по вашему мнению, должен посмотреть каждый человек? «Землю» Александра Довженко, «Персону» Ингмара Бергмана, «Человека из Арана» Роберта Флаэрти. И еще, возможно, «Стачку» Сергея Эйзенштейна, но только с разъяснениями, что это за фильм, зачем он нужен и почему на него стоит обратить внимание с нравственной точки зрения. Это один из самых противоречивых фильмов, которые я видел в своей жизни. Помните фильмы вашего детства? Никакого кино, ни мультфильмов в детстве в моей жизни не было. Я сын военного. Мы много странствовали, ездили, из одного военного городка в другой. Кинотеатров не было. Телевидение только начинало развиваться. Но дома было принято принципиальное решение не заводить телевизор, пока мы с сестренкой учились в школе. И это было правильное решение. Поэтому к визуальности меня никогда не тянуло. А вот радиотеатр был моей потаенной любовью. От этого я перешел к литературе. Радиовещание в советский период было гигантским пространством культуры – в музыкальном смысле, в смысле драматических сюжетов. Транслировали много оперных, симфонических спектаклей высочайшего класса. Но я понимаю, почему советский народ в массе своей ненавидел за это советское радио. Я знаю много людей, которые просто ненавидели Шостаковича, Шаляпина, Скрябина. Тем не менее маниакальное желание советской власти обратить внимание людей на фундаментальную культуру (как это ни странно) было для меня важным и сыграло большое значение в моей судьбе. Для мальчишки, живущего где-то там, на какой-то станции, на военной базе, это было неоценимо. Что бы вам хотелось пожелать самому себе? Оставить режиссуру и заняться другим. Может быть, пойти работать в Госфильмофонд?

Теги: , , , , ,

Яндекс.Метрика