Виктор, недавно вы вернулись из большой гастрольной поездки по Соединенным Штатам Америки и Канады, где показали лучший спектакль прошедшего театрального сезона «Улыбнись мне, Господи». В этом спектакле вы потрясающе играете одну из главных ролей, еврея-мудреца Авнера Розенталя. Насколько увлекла тамошних зрителей эта философская драма?

— Успех феерический, я не преувеличиваю.

— Вам было комфортно на чужой земле?

— Скажу сразу – мне нравится Америка. Потому что она – не удивляйтесь! – похожа на нашу Россию. Хотим мы того или нет. Мы так похожи, и, может быть, поэтому мне нравится быть гостевым человеком.

— А жить там вы смогли бы?

— Вряд ли. Тем более сегодня, когда у меня все складывается в делах, да и дома все хорошо. У меня никогда не было мысли уехать туда, остаться. Может быть, учиться? Тогда уж лучше в Европу. Да, я люблю Америку. Но она все равно чужая. Хотя похожа на Россию очень.

— Например, вавилонщиной.

— Необузданность. Мошенничество. Эмоциональность. Это мои размышления, поначалу они были интуитивными – я ведь пятый раз в Америке. Впервые попал в Штаты с фильмом «Брат-2». Возможно, когда-нибудь серьезно займусь своими впечатлениями от поездок за океан, найду примеры.

— Где вы гастролировали? Я имею в виду города?

— В Нью-Йорке, в Бостоне. Наш спектакль создан по произведению Григория Кановича. Выдающегося писателя, родившегося в Литве, прожившего там большую часть жизни, сейчас он живет в Израиле, ему уже минуло девяносто лет. Поставил спектакль Римас Туминас. Я играю на вахтанговской сцене как приглашенный актер. А служу в Театре Моссовета.

Гастроли прошли триумфально. С аншлагами, с благодарностями, с овациями. Даже в «Нью-Йорк-Таймс» была статья о нас. Писали и обо мне персонально. Америка интересна мне и тем, что всякий раз она кажется мне другой.

— Открыли ли вы в Америке во время гастролей что-то новое для себя? Что в эту поездку?

— Это уже моя пятая встреча с Соединенными Штатами. Если говорить о ней, то я чувствовал некий раздрай в обществе. Страна уже не так организована, не так богата. Не так дешева, если говорить о товарно-денежных отношениях. Менее организована. В воздухе что-то нервно возбужденное.

— Повлияли ли нынешние сложные отношения между нашими странами на отношение к гостям из России?

— Отвечу коротким рассказом. Я очень люблю ночной Нью-Йорк. Сажусь вечером на красный двухэтажный автобус и пускаюсь в странствие. Вы не поверите, но огромные очереди за билетами. Много негров. . Они спрашивали меня, из какой я страны? Отвечаю – из России. Как они ликовали! Стали хлопать меня по плечу, приветствовать, здороваться. И посадили без очереди в автобус. Санкции – санкциями, а люди всюду люди.

— А что-нибудь раздражало?

— Конечно, мелочь, но активно не нравилась: бумажная, одноразовая посуда, которая, как я однажды ее назвал, человека делает бумажным, а душу его одноразовой. Какая-то наращивается конвейерность отношений. Как по конвейеру бегут конфетки на кондитерской фабрике, части моторов на производстве автомобилей, так и люди в Нью-Йорке, в Америке. Вы, люди, едите, как кошечки, как собачки из коробочек. На ходу все это…Как-то не по-человечески.

— Возникает ощущение бездомности.

— Бездомности, неустроенности. И было мне очень чуждо. Мало того: вдруг в этот раз захотелось мне угостить себя арбузом. Пошел в магазин. Нигде нет! И только в кафе, опять-таки в этих коробках были нарезанные кусочки дыни, арбуза, яблок, персиков. Видимо, народ тамошний настолько обленился…

— Я бы сказала – предал себя технике, ведь это машиной нарезанные куски фруктов и ягод.

— Да! Словом, бегают по кафе. Едят на ходу. Не понимая прелести домашних встреч за столом, чувства привязанности к своему дому. Наверное, это их личное дело, частность…

— Но характерная для них. Возвратимся к спектаклю вашему.

— Я настолько его люблю, люблю этого героя, я благодарен театру, за то, что он дал мне сыграть Авнера Розенталя. Когда-то этот человек был зажиточным лавочником, высокомерным. Но у него все сгорело. И вместе с имуществом, богатством сгорела половина души. Обожгло половину тела. И вот таким я существую – полуобожженным, полусумасшедшим.

— Я видела этот потрясающий своей мощью спектакль. Мне кажется, вы сыграли Розенталя еще и в чем-то человеком, который способен ощутить грядущее. Тем, кто видит завтрашний день, образно говоря.

— Открою секрет. Римас Туминас дал мне добро на мою мысль, что я, Виктор Сухоруков и Авнер Розенталь похожи своей биографией. В моей жизни не было страшного пожара, но был упадок, некая потеря самого себя.

— Падение. Жизнь на краю бездны.

— Были руины в моей биографии. Я выкарабкался из них.

— Как бы возродил себя.

— Да, именно возродил. Можно назвать как угодно. У меня есть огромное желание в Авнере сыграть Сухорукова, меня самого. А еще точнее, я хочу столкнуть Авнера до пожара и Авнера, каким он стал после пережитой трагедии.. Сыграть встречу этих двоих людей. Встретились два одиночества. Разожгли у дороги костер и друг с другом пообщались.

Сегодня я счастлив в своей жизни. Исповедально признаюсь: я очень часто встречаюсь с тем, прежним Сухоруковым, который на том берегу. Сегодняшний Сухоруков часто общается с прежним, который и не ведал, что придет нынешняя страница моей жизни. Журналисты последнее время стали задавать мне вопрос: а тот Сухоруков завидует Сухорукову сегодняшнему? Думаю – нет. Скорее, тот Сухоруков больше удивляется. Ахает, охает, хлопает себя по ляжкам, говорит «Не может быть! Как же так! Откуда что взялось!» И уже вдогонку говорит Сухорукову нынешнему: «Только не потеряй себя! Удержи! Другого шанса не будет»

Однажды мне так говорил Олег Янковский, мой педагог Левертов в театральном институте. Общаясь со своим прошлым, я стал вспоминать какие-то моменты, как сполохи. Как вспышки фотоаппарата. Вспоминать одну фразу: «Не потеряй! Удержись!»

Работа над ролью Авнера была очень сложной для меня. Тяжелейшей и физически.

— Все окупилось. Помню напряженную тишину зрительного зала, когда вы произносили монолог Авнера об Авнере, том, каким он был до крутого перелома не просто житейского, а в своих взаимоотношениях с миром, рожденных пережитой болью.

— Эту тему, эту мысль я хотел провести через всю роль. Как бы нас не поворачивала жизнь, трудные обстоятельства, мы все равно от себя никуда не можем деться. Что-то уходит, что-то отмирает, и на этом месте так или иначе возникает нечто твое, личное. Родное, или, как тебе кажется, далекое от тебя, в любом случае это новое – твое. С ним жить дальше. Так я связываю, ассоциирую эту роль с собой.

— Зрители, мне кажется, поняли вас.

— Надеюсь. Помню, как у нас, в Америке они восторженно кричали, когда мы выходили на поклоны. Похвастаюсь – меня называли чудом.

— Разумеется, во время этих гастролей увидеть уникальный спектакль вахтанговцев приходили эмигранты из России. Заинтересовались ли им коренные американцы?

— Да. В этот раз спектакль сопровождался субтитрами на английском языке, и публика была разная. Кстати, был Михаил Барышников. А вообще были и китайцы, и негры. Зал битком набит! Я уже говорил: кричали, просили автографы, фотографировались, приглашали в гости, благодарили и на русском, и на английском языке.

— Санкции не коснулись их душ, их эмоций.

— Нет, я про эти санкции ни разу не вспомнил. Что такое санкции? Вдруг я понял: это даже не некое наказание. Это не просто отрицательный кивок в сторону России. Это холодная война. Новые ее формы. Мы уже проходили подобные обстоятельства когда-то. Сейчас опять переживаем нечто подобное. Я позиции свои не скрываю, Родину люблю, страдаю вместе с ней.

— Недавно практически одновременно вышли две картины Александра Прошкина и фильм его сына Прошкина Андрея. Вы снялись в «Охране» старшего Прошкина и «Орлеане» Прошкина-младшего. Знаю, что вы поначалу колебались относительно своего участия в «Охране». Потом роль трансформировалась и вы стали сниматься в одной из главных ролей. В «Орлеане» вам довелось играть нечто совершенно иное. Близки ли методы работы с актером у отца и сына? В их отношении к актерам? Способности принять позицию исполнителя?

— Александр Анатольевич Прошкин… Режиссер, которому грех сегодня жаловаться на отсутствие работы. Он счастливый человек, потому что постоянно в движении, в работе. Я познакомился с ним, когда снимался в его фильме «Искупление», кстати, по вашему сценарию. Тогда он признался в своем почтении ко мне. И, уже приступив к съемкам картины «Клавдия» (это первое название сценария Юрия Арабова, потом оно было изменено на «Охрану»), у меня сложилась любопытная ситуация: я уже был утвержден на главную роль в картину Прошкина Андрея «Орлеан» и тоже по сценарию Арабова. Не хочу говорить «старший», «младший» — для меня они Александр Анатольевич и Андрей Александрович.

Забегу вперед. Не скрою: когда я начинаю работать, я уже не спорю, не стремлюсь доказать режиссеру свою правоту. На площадке я ссорюсь только в связи с какими-то производственными сбоями. В творческих взаимоотношениях я миролюбив с режиссером, с оператором, художником и т.д. Не спорю. И очень предан режиссеру.

Конечно, я не изменяю своим принципам и инициативу проявляю. Предлагаю свои варианты, делюсь своей инициативой, своими фантазиями. Но я придерживаюсь субординации. Режиссер – высшая инстанция, и если он скажет: «Вот только так», я так и поступлю.

Мне было очень интересно с Александром Анатольевичем. Самое главное – он сочинитель. У него всегда есть свой собственный сюжет сценарной истории. Он очень редко отходит от своего сюжета куда-то в сторону. Не хочет с ним расставаться. С Александром Анатольевичем я чувствовал себя актером, творцом. Я чувствовал, что я ему нужен, а это много значит для артиста.

И еще за ним чувствуешь себя, как за каменной стеной. Ты как бы творчески защищен. Каждый из актеров, которых он идеально подбирает на главные, на вторые роли, на эпизоды. В «Охране» главную роль сыграла прекрасная молодая актриса Татьяна Коровина, дебютантка, она пришла из Сыктыкварского драматического театра. Уникально талантлива.

— С огромным темпераментом и природным позитивным началом, что становится раритетом в нашем кинематографе.

— Я смотрел на нее и думал: «Какой молодец Александр Анатольевич! Выбрал потрясающую, необычную актрису!» Работает он, я бы сказал, в лирическом ключе, с юмором, порой с иронией.

— В «Охране» это мягкая ирония, которая порой трогательна.

— Смело найдено точное жанровое начало картины. Это девичья, женская история, хотя в ней есть моменты социальные, например, когда одна из девушек, служащих в охране завода, выбрасывает в реку «Капитал» Карла Маркса.

Признаюсь в своей любви к Александру Анатольевичу еще и потому, что вижу, как он погружен в свое дело, как не может без него жить. Он обожает свою профессию, обожает площадку, актеров очень любит.

— Он ведь актер по первой профессии. В «Охране» ваша роль сложна еще тем, что вы играете обезноженного человека. Статика – ваш герой все время в инвалидном кресле или лежит на кровати. Остается мимика, голос… При вашей невероятной энергетике это особенно сложно. Прежде вы ничего подобного не играли.

— Никогда. И это меня подкупило. Поэтому согласился сыграть этого сидящего в кресле инвалида. Была в его образе из-за этого еще какая-то ущербность, с которой я никогда раньше не сталкивался в работе. А самое сложное было … удержать ноги в неподвижности. Что было очень существенно для роли.

— Не скрепляли их клеем или чем-то подобным?

— Ничем! Из-за этой инвалидности, ущербности я и согласился окончательно на роль. В последние годы у меня появилась некая принципиальная установка: сюжет роли. Помните, в «Охране» есть такой эпизод, в котором мой герой вскакивает и идет, почти бежит… Мы потом понимаем, что это сон его. Сон, в котором он спасает ребенка.

— В котором реализуется его тоска, его тщетная надежда встать, быть вновь полноценным.

— Но это может сотворить только чудо.

— Мне хочется играть чудо. По крайней мере, мечту человека о нем. Жду, как примет зритель наш фильм? Понравится – не понравится?..

— Понравится. Живая, узнаваемая история без всяких прикрас. Юмор и печаль. Современные реалии, от которых никуда не деться и воля к жизни. К вопросу о политизации… Убегу еще раз в театр.

Сегодня вечером на сцене Театра Моссовета у меня спектакль «Римская комедия». Я играю римского императора Домициана. Пьеса написана Леонидом Зориным в 1964 году определил главный мотив пьесы режиссер нашего спектакля Павел Хомский. Я готов это повторить.

— В центре поэт и император.

— Написана пьеса вполне откровенно о том, что император плохой, а поэт хороший. В первой половине 60-х прошлого века, наверное, она выстрелила максимально. Была она в духе времени, с оттенком диссидентства. Кому-то могла показаться чуть ли не революционной. Поэтому поставленные по ней спектакли в Театре Вахтангова, в Ленинграде в прославленном Большом Драматическом театре, ставил пьесу Георгий Товстоногов.

Сегодня она, на мой взгляд, прочитывается иначе. В нашем спектакле поэта играет Георгий Георгиевич Тараторкин. У нас возникает противостояние. Но значит ли это, что Домициан фигура абсолютно отрицательная, а поэт, борющийся за право говорить своим голосом, говорить властителю правду, идеально прекрасен? Полагаю – нет.

У меня есть желание сыграть не как борьбу «хорошего» с «плохим», а говорить о столкновении позиций.

— И какова ваша позиция в этом контексте?

— Я должен быть защитником власти, а герой Тараторкина отстаивать свое право на свободу самовыражения.

— Позвольте сказать несколько слов о вашем Домициане. Это талантливый человек, реформатор, который ищет путь для своей страны.

— У меня там есть одна фраза, реплика, которая мне очень дорога. Мне кажется, сегодня она вполне актуальна: «Когда что-либо затеваешь, всегда надо думать о последствиях…» Когда сегодня нынешние борцы-оппозиционеры или сторонники радикальных перемен схватываются с властью, они почему-то думают, что власть не имеет права что-то им указать. Отрицательно отнестись к их идее, идеям, карать… А власть соответственно отвечает – на то она и власть! Вы меня порочите. А я что, буду вас за это благодарить? Это размышления моего Домициана. На репетициях я говорил Георгию Георгиевичу Тараторкин: «Я не буду играть плохого императора. Я буду играть властителя, который заявляет: «А по-другому править нельзя!» То есть правителя, который хочет сохранять стабильность, некий покой в жизни страны. Сберечь же может только жестко ею управляя. Есть еще знаковая фраза Домициана: «Боятся, значит, повинуются. Уговаривать некогда. Задачи мои велики, а жизнь коротка. Чего ради я должен терпеть крикунов, которые мне мешают?»

— Представляю, что обрушится на вашу голову после этих слов!

— А это не я говорю. Это Домициан, которого я увидел вот таким. Он работает. Он служит, по-своему понимая смысл своего служения. Именно служения. Я стремился сыграть Домициана сильным, мощным, могучим. Естественно, в его делах есть какие-то издержки, заблуждения, может быть, даже преступления. Но он живой человек. У обычного человека поступок может быть просто поступком. У человека власти такой же поступок воспринимается в масштабе страны, и кому-то видится ужасным, недопустимым. Тем более в ситуации императора Домициана, когда его государство воюет с другим государством. Надо все время помнить о масштабах и обстоятельствах, в которых властитель что-то совершает.

В «Римской комедии» поэт справедлив, он страдалец, он обижен властью. Я- Домициан как бы его враг, не злобен, не диктатор. Для меня первостепенна позиция власти, это я стремлюсь донести до зрителей.

— Обратимся к вашей работе с Андреем Прошкиным в «Орлеане». Вы впервые снялись в картине столь сложного и вместе с тем органичного сплава мистического триллера с черной комедией с элементами гротеска.

— Андрей Прошкин – счастливый случай в моей актерской биографии. Когда все уже свершилось, когда мы вышли на конкурс Московского Международного фестиваля, после пресс-показа мне позвонил Андрей…Редко бывает, чтобы режиссер звонил артисту. Андрей позвонил, поблагодарил за сотрудничество, за знакомство, за встречу. И сказал, что он гордится тем, что встретился со мной в своей творческой жизни.

Видит Бог – я очень старался, играя экзекутора Павлючика. Приглядывался к режиссеру, присматривался. Потому что он был настроен на другого актера. Те актеры, которых Андрей Александрович намечал для себя, не смогли у него сниматься. Он сам в этом признался. Я поначалу скромно себя вел на площадке.

— Но потом включил свою инициативу, иначе у вас не бывает.

— Включил. Возможно, на первых порах она раздражала режиссера. И я умолк, пошел за режиссером безоглядно. Но наступит у нас период, он будет коротким, когда Андрей Александрович скажет: «Виктор, а как ты думаешь? А как ты считаешь? Как ты бы хотел сделать эту сцену?» Я включался, и мы были соратниками.

Я рад встрече с той актерской компанией, с которой я работал в «Орлеане». Андрей Александрович умеет подбирать актеров, и ему важно, чтобы эти актеры чувствовали его устремленность, уважали его, шли за ним. Он сторонник того, чтобы быть лидером, это очень существенно для режиссера.

— Играя в «Орлеане», вы не обращались к воспоминаниям об одной из лучших ваших ранних ролей, герою картины Алексея Балабанова «Счастливые дни»?

— «Счастливые дни» — это артхауз. Чистый артхауз. Здесь другое. Вы сами назвали жанры. которые Прошкин сумел так прочно связать в «Орлеане». В частности, благодаря вашей органике. Тому, что экзекутор Павлючик – с одной стороны, живой, узнаваемый человек при всех виражах его экранной судьбы. С другой, для меня, по крайней мере, — это совесть, которая рано или поздно настигает нас. Павлючик двулик: он – совесть, но он и реальный человек, к которому совесть тоже предъявляет свой счет.

— Должен заметить, что слово «совесть» ни разу не было произнесено в нашей картине.

— Тем не менее…

-Да! Вспомните фрагмент, в котором Павлючик говорит: «Ты будешь наказана за то, что ты совершила…» И вместо того, чтобы разобраться, кто это, что это, почему он произносит такую фразу? Что это за страшное предупреждение? Напротив, этого человека начинают преследовать. Мне это очень понравилось. В данном случае, если это поймет зритель, будет прекрасно.

— Могу одно сказать: в конце концов фильм «Орлеан» попал в золотую копилку списка моих ролей в кино. После показа на фестивале мне позвонил Сергей Михайлович Сельянов и сказал: «Витя, поздравляю тебя с отличной ролью. Я счастлив. Давно такого не было.»

— Я бы дополнила. Вы очень органично связали, казалось бы, несвязуемое: бытовой ряд и мистическое начало. Вроде живой, узнаваемый человек средних лет, с узнаваемой судьбой, и посланец, которому дано вершить суд над грешными.

— Андрей Александрович очень точно давал задания. Открою секрет: в каждом эпизоде я отнюдь не думал, что играю мессию, воплощение совести.. В каждой конкретной сцене играл некую конкретную историю. Только об одном пожалел, я даже бунтовал на эту тему. Есть эпизод, когда Павлючик в роли сантехника прихожу в квартиру доктора, а у него лежит больной отец, и я нахожу там урну с прахом матери этого доктора. И говорю: «Что это такое! Это же твоя мать, ты ее сын, а ты пять лет ее не хоронишь! Она всю жизнь на тебя положила, дала тебе образование». И начинаю пеплом из урны мазать себе лицо. пеплом матери. Недаром есть фраза «Посыпал голову пеплом…» Это, может быть, единственное место в фильме, где я таким образом наказываю человека. Пусть даже так… А меня поставили спиной к камере. Оператор сказал обо мне: «Он мешает». И оставил только мою руку в кадре. Тогда я буквально завопил: «Андрей, ну как же так? Мой герой впервые совершает поступок от имени совести, а вы меня за кадром прячете!

— Что прозвучало в ответ?

— Молчание. Притом, что Юрий Райский, снимавший картину, прекрасный оператор, взрыв, но мне тогда было обидно. Казалось, неважно, что Павлючик сыплет пепел на доктора. Важно, что самого себя мажет. Важно мое возмущение – совесть возмущена. Совесть!

— Должна заметить, что вы уже третий раз произносите слово «совесть». Стало быть, мысль о ней жила в вас на съемках «Орлеана» и живет сейчас?

— Может быть… Что получилось, то получилось.

— Я считаю, что это была лучшая картина в конкурсе Московского Международного фестиваля. И заслуживала Гран-при. И это не только мое мнение.

— Я не видел конкурсную программу ММКФ.

— А было ли в последнее время очень сильное впечатление от какого-то фильма?

— Было! От картины «Кружева», снятой молодым Сергеем Юткевичем в 1928 году. Спасибо каналу «Культура» за этот показ. Испытал потрясение. Забавно: Сергей Эйзенштейн упрекал Юткевича за название. Назвал его «слезливым, кисейным». Надо-де было назвать построже, пожестче. А я думаю, картина была так названа автором, в первую очередь потому, что герои работают на кружевной фабрике. Хотя дело-то не в кружевной фабрике даже.

Режиссер та смастерил фильм, что – да, есть в нем рассказ о том, как делают на фабрике кружева. Но на экране не просто конкретное производство, конкретное предприятие, а все гораздо шире. Все вместе – люди, механизмы, созданный ими, как теперь говорят, «продукт», в целом же – сообщество людей, создающих свой новый мир. На экране образ нового мира, того, что тогда пытались построить во имя счастья всего земного шара и верили в это.

На простых, понятных, земных, понятных деталях, вещах, предметах Юткевич создал масштабный, яркий образ своего времени, причем чувственное и страстное. Хотя бы кадры с водой, которая льется из водосточной трубы, плывущие облака, дороги. Металлические переплетения – как извивы жизни. Богатство выразительных средств. И все лаконично, безупречно смонтировано. Ничего лишнего. Повторяю – ничего лишнего. Именно такое отсутствие лишнего, минимализм во всем позволяет мне погрузиться, в

Это замечательно! А самое главное все-таки пробуждение фантазии зрителя.

— То, чего сегодня остро недостает нашему кино.

— Картина обогатила меня эмоционально. Да, нынче так не работают. Почему это забыто. Почему заброшено? Я не мог оторваться от экрана. Никакого занудства, никакой скучной назидательности.

— Вы не раз снимались у молодых режиссеров. Сталкивались ли со столь высоким профессионализмом? С таким совершенным дебютом?

— Я заметил, что молодые режиссеры странно разговаривают с актером. Странно рассуждают. Один молодой режиссер предложил мне одну из ролей в своей дипломной работе. Лет ему около тридцати. Он заканчивает во ВГИКе двухгодичнные курсы. Читаю – у меня уши отваливаются. Мальчик с девочкой едут куда-то на дачу, по дороге убивают человека, разрезают его на части, раскладывают в банки. Банки дарят своим товарищам, при этом загадочно, хищно улыбаются. Мне режиссер предложил сыграть этого человека в банке. «Почему вы взялись за эту муть? Вы, режиссер, заканчивающий знаменитый ВГИК? У вас есть право на любые ошибки. Вы можете дерзать, фантазировать, искать что-то удивительное. Но откуда такой сюжет?» Отвечает: «Я хотел обратить внимание насколько мы уже погрязли в крови. На каннибализм.» И все в таком духе. Себя, такого современного – в его представлении – хочет продемонстрировать, вот и все. Только неужели в этом назначение художника?

Еще одна встреча. Известный режиссер, бывший актер, предложил мне одну из ролей в своем многосерийном фильме. Я часто вспоминаю этот сюжет, потому что он очень показателен. Режиссер этот человек неглупый, и видно, что кино любит. Но смотрит не наше, российское кино, а американское. Готовясь рассказать историю из жизни моей страны в 1946 году, он вдруг открывает ноутбук и говорит: «Я хочу. Чтобы как в фильме Тарантино «Бесславные ублюдки» было вот это, а здесь, как в «Криминальном чтиве» И он мне перечисляет американские фильмы, американских режиссеров, и показывает картинки, как он хочет ставить свет, как решать композицию. А я ему говорю: «А вы Марка Донского как режиссера знаете?» — «Да, слышал…» И это выпускник ВГИКа. «А вы трилогию Донского о Горьком видели?» — «Нет»

Так вот хочу вам заметить: сегодня в руках режиссеров мощнейшие технологии. Но пусть они посмотрят, как Марк Донской в 30-х годах сотворил свою трилогию! Глаз не оторвать!

Показывать надо картины наших великих стариков. Ушедших классиков. Такого Госфильмофонда, как у нас в Белых Столбах, нигде больше в мире нет. В ноги надо ему поклониться за то, что он есть. Открывает нам свои потрясающие богатства.

— Понимаю, что у молодого режиссера вы категорически отказались сниматься. А во втором случае?

— Конечно, не дал согласия.

— В утешение скажу, что все-таки появляются талантливые молодые режиссеры. Их немного, но они есть, крепко стоят на ногах и уже интересно о себе заявили. Например, прекрасную картину сделал Кирилл Плетнев. С такой силой и страстью, какие я давно не видела в наших фильмах. И, что радует, по-настоящему зрительскую. Феерически сыграла Инга Оболдина.

— И, напоследок, вопрос о ваших планах – реальных?

— Скоро на экран выйдет фильм «Небесный верблюд», в котором я снимался. Картина участвовала в Берлинском Международном кинофестивале. Там у меня не большая роль, но мне было интересно: увлекла тема Калмыкии, которую я впервые увидел. Было время – кино меня очень любило. Играл одну роль за другой. К счастью, не заболел «синдромом Ихтиандра», так называют актеров одной, удачно сыгранной роли, которую они потом играют всю жизнь в разных вариантах. А так могло случиться после картин «Брат» и «Брат-2». Кино баловало меня и ролями, и прекрасными режиссерами: Балабанов, Мельников, Говорухин, оба Прошкины, Лунгин, мне грех жаловаться. Но сегодня я как бы ищу дверь в свое кино. Я созрел, я предан делу, люблю его, мне есть что ему отдать. Но сниматься только ради того, чтобы сниматься, я не хочу. Хочу очень серьезную работу. И, как ни странно, мне славы сегодня не занимать. И популярности. Я хотел бы сегодня закрепить этот статус. Чтобы мои почитатели не исчезали и не забывали меня.

Работаю в трех театрах: Театр имени Вахтангова, Театр Моссовета, на сцене Театра на Малой Бронной играю Тартюфа. После недавних гастролей в Америке мною заинтересовались продюсеры, сейчас идут переговоры о гастрольном показе в Америке других спектаклей с моим участием.

Меня захватила работа в театре. Мне там интересно, увлекательно, страстно.

— Тем более у вас именно театральное образование.

— Можно сказать, я вернулся в театр. Мне не раз задавали вопрос: что для меня важнее – театр или кино? В былые времена я отвечал: кино это дача, театр – дом. Дача может быть, а может и не быть. А дом должен быть всегда. Теперь говорю: «Мне хорошо там, где меня любят»

— Любовь к вам зрителей в том и другом случае зашкаливает. И вы это знаете.

— У меня сейчас период, так сказать, переговоров. Чем сердце успокоится, пока не знаю. Я весь в надеждах.