Фильм «Актриса» был одним из главных зрительским хитов военного времени. Музыкальная мелодрама, поставленная Леонидом Траубергом по сценарию двух прекрасных драматургов Николая Эрдмана и Михаила Вольпина, оказалась той самой сказкой, которая нужна зрителям всегда, но особенно в годы разлук и испытаний. Импровизированные залы на фронте и в тылу были переполнены зрителями – они с умилением следили за развитием любви опереточной актрисы Зои Стрельниковой и сурового майора Маркова, глубоко переживали их почти детски-целомудренные отношения, радовались, желали счастья, верили в него – и переносили их историю на самих себя. Это был фильм, вселяющий надежду.


Зритель тех лет, а в будущем известный театровед Константин Рудницкий с точностью описал свои ощущения от первого просмотра: «…Хорошо помню, какое счастье испытал, когда увидел этот фильм впервые, в условиях прифронтовых, в огромном сарае, наспех оборудованном “под клуб”, вместе с восторженной аудиторией, сплошь состоявшей из танкистов, только накануне выведенных из боя. <…> Леонид Трауберг поставил мелодраму, горестную и трогательную, с тем счастливым концом, о котором все мечтали. Это была, если хотите, своего рода сказка для взрослых, согретая надеждой, без которой ни фронт, ни тыл жить не могли. Во всей своей безыскусной наивности “Актриса” отвечала очень насущной духовной потребности тех лет точно так же метко, как и знаменитое стихотворение К. Симонова “Жди меня”. Хотя ведь, правду сказать, это далеко не лучшее творение любовной лирики… “Актриса” уверяла зрителей, что и в тягчайших обстоятельствах войны любовь способна восторжествовать над бедой, что счастье придет ко всякому, кто честно воевал, что подвиг каждого будет увенчан достойной наградой, что после войны… после войны настанут прекрасные времена!» Киновед Яков Бутовский приводит в своей книге об операторе Андрее Москвине высказывание космонавта Георгия Берегового: «Помню, какое большое волнение я испытывал на просмотре картины “Актриса”, которую увидел впервые в 1943 году. Как созвучна была тема фильма нашему боевому времени!» И дополняет эти слова собственными воспоминаниями: «Да я и сам помню, как по многу раз смотрели “Актрису” рабочие, и особенно работницы военного завода, где я трудился мальчишкой. “Актриса” успешно шла и после войны».

«Леонид Трауберг поставил мелодраму, горестную и трогательную, с тем счастливым концом, о котором все мечтали. Это была, если хотите, своего рода сказка для взрослых, согретая надеждой, без которой ни фронт, ни тыл жить не могли»
Константин Рудницкий

Трудно поверить, что, несмотря на всенародный зрительский успех, фильм Леонида Трауберга «Актриса» – один из самых «оскорбленных и униженных» в истории отечественного кино. Какие только упреки не обрушились на головы его создателей! Фильм обвиняли в безыдейности, называли мещанским, фальшивым, бессодержательным.

Григорий Козинцев слева, Леонид Трауберг второй справа

Григорий Козинцев слева, Леонид Трауберг второй справа

Леонида Захаровича Трауберга – к тому времени классика советского кино, лауреата Cталинской премии, одного из основателей ФЭКС («Фабрика эксцентрического актера»), сопостановщика (вместе Григорием Михайловичем Козинцевым) доброго десятка фильмов, среди которых «Чертово колесо», «Шинель», «СВД», «Новый Вавилон», «Одна» и даже ставшая знаковой для страны трилогия о Максиме, – отчитывали как проштрафившегося мальчишку-дебютанта.

Подробнее о фильме «Новый Вавилон»

А ведь он, как ни странно, в известном смысле дебютантом и был: все предыдущие фильмы были поставлены не им одним, а в режиссерском дуэте, у них с Козинцевым поначалу был даже общий псевдоним КаТэ – так они подписывали свои ранние тексты. Случалось им и переживать оскорбления, даже скандалы: в 1922 году за хулиганский спектакль «Женитьба», в 1929-м за авангардистский фильм «Новый Вавилон», который был непонятен зрителям. Но ведь то был с их стороны сознательный эпатаж или поиск новых форм выразительности. В этом случае скандал был отчасти и лестен. К тому же терпеть нападки оппонентов вдвоем совсем не то, что обороняться в одиночку. А тут он один, а фильм – вполне традиционная мелодрама, не претендующая на изысканность стиля. И наверное, ему невольно закрадывалась в голову мучительная мысль: «А что если я сам ни на что не способен? Что если весь прежний режиссерский успех – это заслуга Козинцева?» Ведь недаром у них в юности, в ФЭКС, было разделение специализаций: Трауберг – «муз.-лит.», Козинцев – «реж.-дек.». И все-таки снимали они эпизоды своих фильмов поочередно, а монтировали вдвоем. Сценарии, правда, в основном писал Трауберг. Порывистый одессит Трауберг и разумный киевлянин Козинцев – они дополняли друг друга, составляли вдвоем одного режиссера.

Галина Сергеева в фильме «Актриса» (реж. Леонид Трауберг, 1943)

Галина Сергеева в роли Зои Стрельниковой

Виктор Шкловский. 1920-е гг.

Виктор Шкловский. 1920-е гг.

Как же больно было, наверное, кинорежиссеру с 20-летним стажем, орденоносцу, лауреату и «дебютанту» прочитать вышедшую в газете «Литература и искусство» рецензию Виктора Шкловского, человека своего ближнего круга, чье мнение было ему, конечно же, совсем небезразлично: «Фильм “Актриса” доказывает, что искусство, в частности оперетта, нужно во время войны. <…> Конфликт совершенно выдуманный. Оперетта во время войны работает, в зале сидят воины. Актеры выезжают на фронт. Оперетта работает даже в осажденном Ленинграде. Вся вещь искусственна. Стремление работать сюжетными штампами, минуя жизнь, создало эту ленту, холодную как снулая рыба с бледными жабрами. <…> Всем парадом командует режиссер Леонид Трауберг, который, казалось бы, должен уметь ставить кинокартины. Нельзя ставить ленту неискренне, не уважая темы, не веря ей. Надо решить для себя, хочешь ли ты показать оперетту, или ты хочешь ее осмеять. Киноработники часто говорят про искусство кино, спорят о специфике кино. И часто забывают о главном в искусстве – об искренности».

Последний пункт обвинения кажется особенно странным. Как мог Шкловский, будучи лично знакомым с Траубергом, не знать о его увлечении опереттой и заподозрить его в желании осмеять этот жанр? В оперетту Леонид Захарович был влюблен с раннего детства, он впитал ее дух вместе с атмосферой родного города. В его записных книжках остались колоритные заметки: «Я не был профаном в жанре, освященном именами Оффенбаха и Штрауса. Да это было и невозможно в городе моего детства – Одессе, в семье отца, работавшего в газете и якшавшегося с актерами не столько оперными, сколько опереточными.

Леонид Трауберг и Григорий Козинцев

Леонид Трауберг и Григорий Козинцев

Ночь. Мы, сыновья, спим или делаем вид, что спим, а родители возвращаются из театра, ведут нескончаемый бытовой диалог, но часто диалог этот прерывается какой-нибудь ходкой арией или песенкой, то ли из кальмановских “Осенних маневров” (“Подари мне, крошка, сладкий поцелуй!”), то ли из популярнейшей еврейской оперетки “Шломке Горгл” (“Хаве, ой-ой-ой, Хаве!”). Одесситы начала двадцатого столетия оперетту любили. «Оперетта была в фаворе настолько, что чередовалась в пресловутом оперном театре с “Пиковой дамой” и “Тоской”. В оперетте Кальмана “Цыган-премьер” Иза Кремер вопила припев “Ха-ца-ца” с такой силой, что – как хвастались одесситы – лошади у входа в театр пугались. Арии и песенки, мелодии оперетт были в таком же ходу, как цитаты из басен Крылова: их знали и повторяли все». А уж когда в Одессе открылась «оперетка Лохвицкого», где блистала звезда Виктория Кавецкая, и безнадежно влюбленный, 18-летний юноша Лейзер Троуберг (sic! – Прим. ред.) получил от директора театра две контрамарки на «Сильву», интерес к этому жанру превратился в страсть посильнее любовной. «…Лохвицкий выдал мне контрамарку на два места на премьеру, я, как полагается, с замиранием сердца предложил второе место малодоступной мне красавице и – о, счастье! – она согласилась.

«Фильм “Актриса” доказывает, что искусство, в частности оперетта, нужно во время войны»
Виктор Шкловский

Это десятки тысяч раз описанное волнение влюбленного гимназиста! Черт с ней, с “Сильвой”, со всеми оперетками мира, с Кавецкой – я, ученик седьмого класса… сижу рядом с окончившей гимназию барышней… Сижу рядом в несколько странной позе: в пол-оборота к даме, так, что и ее вижу, и сцену.

Уже прозвучала увертюра, уже ошеломила зал невероятная роскошь декорации (ресторан с ложами в два яруса), уже и песенка про красоток кабарэ спета, и яростные бисы вызвали ее повторение… а я все сидел, так сказать, физически боком, а фактически…<…> …спеты были дуэты Эдвина и Сильвы, песенка Бони, песенка “Частица черта в нас” (которую Шостакович позднее переименовал в “Частицу Щорса в нас”). И я чувствую, что выравниваю тело на стуле, не вижу ужаса своей дамы, а тону, увязаю, пропадаю в кальмановской музыке, в трясине опереточных танцев, хоров, острот и сюжетных положений… И вместе с хорошей, хоть и не баснословно хорошей (песенка Периколы лучше!) песенкою Кавецкой об этой самой “частице” во мне возник “огонь желанья”. Нет, не любовного – о своей соседке я попросту забыл, – а желанья как такового, желанья – как рывка к жизни, к тому хорошему, что в ней есть… забыв обо всем, вероятно, разинув рот и являя собою образ вульгарнейшего, глупейшего юнца, я впивал в себя весь этот поток слегка банальной, но сделанной музыки, чересчур банальной и все-таки драматичной фабулы, [как] губка впитывает воду.

Когда закрылся занавес, я, наверное, пунцовый от возбуждения (хлопал изо всех сил), вздрогнул, опомнившись: а как же та, ради которой?..

Та, которая с улыбкой и с сочувствием смотрела на меня, и в ответ на мой растерянный лепет серьезно сказала: “Я понимаю, Леня”.

Роман с этой не только прелестной, но и умной девицей на этом закончился. Роман с опереттой только начался и, как поется в той же «Сильве», «имел продолженье».

Продолжение состояло в том, что Леонид Захарович Трауберг стал, по его собственному выражению, «завзятым опереттоманом». Он сочинял оперетточные либретто, на склоне лет даже написал об оперетте книгу («Жак Оффенбах и другие»), но главное – он всю жизнь любил это искусство! Стеснялся ли он своей приверженности к «низкому жанру»? Да нет, ведь и в литературе, наряду с классикой, он увлекался Натом Пинкертоном и прочими детективами и отнюдь этого не стыдился. Во-первых, он всю жизнь остался верен фэксовскому завету времен своей юности: «Лучше быть молодым щенком, чем старой райской птицей», во-вторых, ему всегда были чужды «сериозные люди в калошах». Как же можно было заподозрить его в желании осмеять оперетту?

Осмеяния не было и в помине, но некоторая неловкость в фильме ощущается. Попробуем разобраться, с чем это могло быть связано.

Борис Бабочкин и Галина Сергеева в фильме Л. Трауберга "Актриса" (1943)

Борис Бабочкин и Галина Сергеева

Леонид Захарович Трауберг взялся за постановку фильма «Актриса» случайно и вынужденно. Съемки проходили в эвакуации, в Алма-Ате, на Центральной объединенной киностудии (ЦОКС), где во время войны собрались кинематографисты из Москвы и Ленинграда. Несмотря на то что Москву представляли Эйзенштейн, Пудовкин, Барнет, Дзига Вертов, Абрам Роом, коренные ленинградцы поначалу лидировали в руководстве – художественным руководителем ЦОКС был Эрмлер, его заместителем – Трауберг. Фильм «Актриса» был утвержден Кинокомитетом, но ставить его было некому.

Здание Дома культуры, в котором в годы войны был расположен ЦОКС. Из коллекции Музея Алматы

Здание Дома культуры, в котором в годы войны был расположен ЦОКС

Трауберг, как один из руководителей ЦОКС, вынужден был спасать положение и необдуманно дал согласие за двоих, собираясь, как всегда, снимать вместе с Козинцевым, – происшедший в результате этого самоуправства конфликт стал одним из первых провозвестников их грядущего разрыва. Позже в письме к бывшему соавтору Трауберг пытался объясниться: «Насчет “Актрисы” ты… прав, но… не совсем. <…> Я – в состоянии паники – без тебя и за тебя согласился на Эрдмана, ты обиделся и отказался». В сложившейся ситуации Леонид Захарович вынужден был взяться за постановку в одиночестве. На посту заместителя худрука ЦОКС с началом съемок его сменил Пырьев, уравновесив тем самым баланс представительства москвичей и ленинградцев в дирекции объединенной студии. Позже, в интервью киноведу В. А. Кузнецовой, Трауберг вспоминал: «В августе 1942 года я начал работать над картиной “Актриса”. Предыстория ее такова: Н. Эрдман и М. Вольпин написали сценарий для другого режиссера, но тот ставить фильм не мог, отказался и мой постоянный соавтор Г. Козинцев. Так что фильм пришлось ставить мне одному, я, надо сказать, брался за него безо всякого желания. К тому же мне приказали закончить фильм уже к концу года. Я подобрал актеров… Г. Сергееву и Б. Бабочкина. В сентябре были проведены пробы, но съемки пришлось отложить, так как Бабочкин улетел в Ленинград с фильмом “Непобедимые”. Так что всю картину мы скрутили за месяц и десять дней. Впоследствии фильм разругали, но работали мы над ним, и я, и актеры, честно».

Актерский дуэт Бабочкина и Сергеевой сложился еще перед войной, на фильме «В мертвой петле» об авиаторе Уточкине, который должен был ставить Семен Тимошенко. Работа над этим фильмом была прекращена из-за начала войны, уже в 1962 году, после смерти Тимошенко, Трауберг переработал их общий сценарий, а фильм (естественно, уже с другими актерами) поставило режиссерское трио – Николай Ильинский и Суламифь Цыбульник. Несмотря на то что их совместная работа в тот раз не состоялась, Бабочкин и Сергеева успели уже подружиться настолько, что, несмотря на все трудности военного времени и необходимость закрепиться в Алма-Ате, чтобы перевезти туда семью, Бабочкин готов был отказаться от роли в случае, если бы Сергееву заменили другой актрисой. В письме к жене, Е. М. Бабочкиной, от 14–18 сентября 1942 года Борис Бабочкин пишет: «С “Актрисой” у меня есть сомнения, что буду сниматься. Знаешь, почему? Приехала Сергеева, она должна играть главную роль. Но Макарова роет землю, чтоб играть самой, и я боюсь, что она победит. Трауберг сегодня со мной говорил, чтоб я помог Сергеевой, он боится, что у нее не получится и т. д. И я понял, что бороться с Макаровой он не может, что будет сниматься она». Бабочкин, вероятно, даже не знал о том, что Тамара Макарова была не единственной конкуренткой Сергеевой на роль в фильме «Актриса». В записных книжках Трауберга есть упоминание о том, что Козинцев вновь обиделся на него – теперь уже за то, что он все-таки поставил «Актрису» один, «да еще не дал Магарилл главной роли». Обвинение вдвойне непоследовательно: ведь актриса Софья Магарилл, первая жена Козинцева, бывшая фэксовка и раньше снималась в фильмах своего мужа и его соавтора только в эпизодических ролях. Как бы то ни было, Трауберг сумел отстоять свой выбор, и на роль Зои Стрельниковой в фильме «Актриса» была утверждена Галина Сергеева, красивая, музыкальная, запомнившаяся зрителям своим блестящим дебютом в «Пышке» Михаила Ромма. Она была очень довольна своей победой: «Роль Зои Стрельниковой стала одной из самых любимых моих работ в кинематографе. И мне, конечно, было очень радостно, что наш фильм нашел путь к сердцам воинов. Даже в последние годы во время моих частых концертных поездок по стране ко мне подходили ветераны-фронтовики и рассказывали о том, с каким интересом они смотрели наш фильм в перерывах между боями, в тесных землянках, в которые подчас не могли вместиться все желающие…»

Художник Е. Еней, Режиссер Л. Трауберг, оператор А. Москвин, режиссер Г. Козинцев. 1928 год

Художник Е. Еней, Режиссер Л. Трауберг, оператор А. Москвин, режиссер Г. Козинцев. 1928 год

Но, пожалуй, хотя в актерском дуэте фильма заметнее Сергеева, интереснее был все-таки Бабочкин. Отзыв Трауберга о нем, впрочем, неоднозначен. Высоко оценив работу Бабочкина («С полной отдачей снимался… Другой бы так не смог»), режиссер оговаривается: «Правда, роль у него была в известном смысле “легкая”. Он играл раненого майора и почти во всех эпизодах лежал на койке, произнося реплики своим великолепным голосом». Сам Бабочкин в письме к жене (Алма-Ата, от 24 августа – 2 сентября 1942 года) выразил свое отношение к роли довольно загадочно: «Зовет сниматься Трауберг, сценарий смешной, роль – голубая, раненый с завязанными глазами». Точно анализирует работу Бабочкина К. Рудницкий, справедливо считая ее, наоборот, трудной и неблагодарной: всю первую половину фильма, когда у актера забинтованы глаза, он играет лишь нижней частью лица и голосом, создавая при этом целую палитру отношений, намечая точный рисунок эволюции чувств героя к героине – от сдержанной раздражительности к пробуждению интереса и влюбленности. По мнению Рудницкого, роль Бабочкина в «Актрисе» – следующая его актерская вершина после «Чапаева», он ждал этой «принципиально иной» роли десять лет, а в промежутке, в фильмах «Подруги», «Друзья», «Непобедимые», он затаился, «насколько это от него зависело, избегал крупных планов, старался не оказываться в центре кадра». Действительно, известная фраза братьев Васильевых о слоне, которого они родили и теперь всю жизнь должны были кормить, в еще большей степени, чем к режиссерам культового фильма, относится к исполнителю главной роли. Повторять и мельчить образ Чапаева в других фильмах было бы роковой ошибкой. Да и зрители никогда не простили бы ее актеру, ставшему их кумиром.

В большей части фильма «Актриса», в сценах в военном госпитале, лицо Маркова-Бабочкина не видно не то что не на крупном плане, а вообще практически скрыто под маской. Тема маскарада (актриса Стрельникова, ушедшая из «ненужного» во время войны театра в необходимый стране госпиталь, появляется тут в обличии няни Зои), конечно же, неслучайно, а по замыслу сценаристов, вводит в драматургическую структуру фильма классическую для водевиля ситуацию с переодеваниями, сменой имен, обманом. После того как обман раскрывается, с героев спадают маски, и они предстают в своем истинном обличии: Марков – в шинели и с открытым лицом, Стрельникова – в гражданской и сценической одежде вместо белого халата. Эта часть фильма, выстроенная более реалистично и традиционно, представляет собой как бы постскриптум к мелодраме, она окончательно вводит фильм в контекст своего времени, «приклеив» вторым финалом продолжение, напоминающее новеллу из «боевых киносборников».

В своей разгромной рецензии на фильм Виктор Шкловский не пощадил даже Москвина: «Снимал ленту чудесный оператор. И снял плохо. Натура снята черно. Заодно поставлены плохие декорации». Это обвинение почти целиком снимает специалист по операторскому мастерству Яков Бутовский: «Возможно, он видел плохую копию. Натура городка снята в павильоне и выглядит хорошо. Фронтовая натура в финале и вправду не удалась, но она не черная, а серая. Есть два-три куска и в снятом павильоне. <…> Беда была в том, что при всех усилиях сотрудники цеха обработки пленки не сразу добились стабильной работы наспех смонтированного оборудования. Иногда это приводило к недопроявке или перепроявке, то есть к серому, неконтрастному изображению. Раньше его пересняли бы, но война изменила требования. Удивительно скорее, что таких кусков в фильме мало; по техническому качеству он был одним из лучших, снятых в Алма-Ате в 1943 году». Почти весь материал фильма был снят с одного дубля – на это был способен только Москвин. О критической ситуации с пленкой пишет и Борис Бабочкин в письме к жене от 28 августа 1942 года: «…Дела с пленкой так плохи, что если не привезут из Америки, то все картины законсервируют». Работа все-таки продолжалась, но, конечно, пересъемка на ЦОКС считалась непозволительной роскошью.

За все удачи и просчеты фильма в конечном итоге отвечает режиссер. Траубергу неуютно и непривычно было одному на съемочной площадке, тем более на чужой студии и в условиях военного времени. По многим устным свидетельствам его ассистенты, Надежда Кошеверова и Михаил Шапиро, были для него больше чем вторые режиссеры, в этой трудной ситуации они стали его настоящей опорой. Но главным источником сил был, разумеется, опыт его с совместной работы с Козинцевым, круг фэксовских идей и мотивов, нажитых ими вдвоем за многие годы. Отголоски прежних тем то и дело аукаются в фильме. Забравшаяся в комнату через окно, несолидно свистящая актриса Зоя Стрельникова своими повадками напоминает Октябрину из первого фильма Козинцева и Трауберга, а оправдываясь перед квартирной хозяйкой Агафьей Лукиничной, она называет ее «Агафья Тихоновна» (алаверды к пьесе Гоголя «Женитьба» и спектаклю фэксов – шутка сценаристов, штришок, добавленный режиссером или вообще случайность?). Если в «Похождениях Октябрины» граммофон и клетка с канарейкой были деталями буржуйского быта, с которым боролась комсомолочка, то в «Актрисе» они, трансформировавшись в патефон (подаренный госпиталю пионерами) и в клетку с попугаем (привезенной в эвакуацию актрисой), становятся символом технического прогресса и деталью нежно-иронического образа героини. Героини, которая, подобно учительнице из фильма «Одна», готова была принести в жертву самое для себя дорогое во имя общественного блага. Но в данном случае страна в лице майора Маркова эту жертву не приняла, а за отвагу наградила ее правом на творчество и обещанием личного счастья.

И хотя в результате фильм, начинающийся со сцены из той самой «Сильвы», с которой когда-то в Одессе началась влюбленность Трауберга в оперетту, сложился достаточно крепко, Леонид Захарович мысленно возвращался к нему спустя годы, думая о том, что и как можно было бы в нем улучшить: «Задним умом… Как обидно, что в “Актрисе” я не придумал и не снял сцену: ночь, Барыгин (неразборчиво – Бабочкин? – Прим. ред.) заснул, но стонет. И стонут, не могут заснуть другие больные. И Стрельникова не знает, как успокоить. Вдруг начинает петь индийскую песню из “Роз-Мари”, тихо-тихо, и вот все во сне успокаиваются. Песня, которая помогла, – это ведь был бы идейный центр… эх!» Эта дневниковая запись говорит о том, что фильм «Актриса» на самом деле дороже Траубергу, чем он признается в интервью.

С чем же в таком случае связано чувство неловкости, некоторой внутренней несвободы, действительно ощущающееся в картине? Может быть, дело в том, что моральные колебания артистки Стрельниковой, думающей о том, нужно ли в военные годы ее несерьезное искусство народу и стремящейся на фронт, разделяли, перенося на себя, и эвакуированные кинематографисты, сотрудники ЦОКС, обитатели густонаселенных комнат жилого дома, прозванного Эйзенштейном «лауреатником»? Может быть, Леониду Захаровичу Траубергу, человеку внешне легкому и веселому, а в глубине души (как показывают его дневники и письма) склонному к самобичеванию, совестливому до самоедства, неловко было браться за мелодраму и воспроизводить на экране опереточные арии во время войны? Не это ли, наряду с обидой и отдалением его постоянного соавтора, было причиной внутреннего дискомфорта, сковывавшего его на съемочной площадке?

Тем не менее фильм получился и даже пережил военное время. Об этом писал жене Борис Бабочкин 5 ноября 1972 года, после возвращения с «Ленфильма», где «Актрису» восстанавливали для демонстрации новому поколению зрителей: «Сегодня вернулись из Ленинграда. Озвучивал “Актрису”. Ее возобновляют. Хорошая картина. Ее ругали “в верхах” и очень любила публика, особенно военная. И снята она в первое время войны, еще без погон. Очень хороша Сергеева». Рейтинги телевизионных показов и отзывы зрителей говорят о том, что фильм любят и до сих пор, потому всем и всегда нужна сказка со счастливым концом.