В середине 20-х годов прошлого века советское кино захлестнула целая волна фильмов о море. Многие современники иронизировали по поводу такого кинематографического «маринизма», но не заметить его было невозможно: «Наши кинорежиссеры постепенно возвращаются из дальнего плавания. Старые “морские волки” Эйзенштейн и Роом уже показали “Броненосца «Потемкина»” и “Бухту смерти”, а теперь ленинградские “юнги” Козинцев и Трауберг демонстрируют “Чертово колесо”, за которым скромно скрылся “Моряк с «Авроры»”», – упражнялся в остроумии обозреватель газеты «Труд».

Художественный фильм режиссёров Григория Козинцева и Леонида Трауберга «Чёртово колесо» (1926)

Кадр из фильма режиссёров Григория Козинцева и Леонида Трауберга «Чёртово колесо» (1926)

На первый взгляд может показаться и впрямь странным, что постановку своего сценария «Моряка с “Авроры”» («Отбившийся от коллектива») Адриан Пиотровский доверил «юнгам» режиссерского цеха – Григорию Козинцеву и Леониду Траубергу. И не просто доверил, а во избежание других решений лично передал им текст в декабре 1924 года, то есть за три месяца до его официальной сдачи на студию «Севзапкино» (март 1925 года). Пиотровский не был еще в то время художественным руководителем будущего «Ленфильма», его легендарным редактором и даже, как говорили сами кинематографисты, «автором» всех их фильмов, но, тем не менее, он был уже весьма заметной фигурой в культурной жизни Северной столицы: руководитель художественного отдела ленинградского Губполитпросвета, директор и преподаватель Высших государственных курсов искусствоведения при Государственном институте истории искусств, переводчик античной литературы, драматург, постановщик театральных действий. А Козинцев и Трауберг по сути, были почти дебютанты: их первый среднеметражный фильм «Похождения Октябрины» только-только (9 декабря 1924 года) вышел в прокат. Впрочем, любознательный и чуткий ко всему новому, Адриан Пиотровский, конечно, уже успел посмотреть полную выдумки и безумных трюков «Октябрину» и даже написал о ней хвалебный отзыв, открыв в картине философский смысл, которого, по признанию смущенных авторов, они в нее не вкладывали. Возможно, Пиотровский просто хотел поддержать двух талантливых молодых людей, заявивших о себе недавно (5 декабря 1921 года) скандальным «диспутом об эксцентрическом театре» в ленинградской «Вольной комедии». По воспоминаниям Козинцева, Пиотровский на этот диспут пришел, а затем, «терпеливо прослушав доклады», попросил слова и «справедливо обругал нас».

Художественный фильм режиссёров Григория Козинцева и Леонида Трауберга «Чёртово колесо» (1926)

Петр Соболевский в роли Вани Шорина и Людмила Семенова в роли Вали

Впрочем, новорожденные эксцентрики в долгу не остались, и очень скоро Адриан Пиотровский испытал на себе остроту их пера, прочитав рецензию на постановку своей пьесы «Падение Елены Лей» в Театре новой драмы. Нельзя сказать, что рецензия была отрицательной, скорее она была снисходительной. «Американизм» пьесы Пиотровского понравился молодым критикам, они даже сочли ее «наиболее острой, увлекательной, сделанной вещью за последнее время», призвали «швырять ее массам и рекламировать», но в то же время она показалась им недостаточно современной. Однако сразу же вслед за этим (4 июня 1923 года) Козинцев и Трауберг поставили в Театре музыкальной комедии свою пьесу «Внешторг на Эйфелевой башне», развивающую идеи Пиотровского настолько явно, что даже недавний «эксцентрик» Георгий Крыжицкий возмутился и предал былых единомышленников, разразившись в их адрес разгромной статьей, начинающейся словами: «Алло! ФЭКС! 1923!!! “Внешторг на Эйфелевой башне”, или “Елена Лей, да пожиже влей”». А вот сам Пиотровский, не обидевшись ни на упреки к своей пьесе, ни на заимствования из нее, написал о спектакле двух молодых задир статью доброжелательную, уравновешенную, с подробным анализом удач и просчетов постановки. И как бы в подтверждение своей расположенности поддержал первый опыт Козинцева и Трауберга в кино, а вслед за этим вручил им свой собственный сценарий – для второй работы, теперь уже в полном метре.

Художественный фильм режиссёров Григория Козинцева и Леонида Трауберга «Чёртово колесо» (1926)

Первая роль, сыгранная Сергеем Герасимовым, была роль «человека вопроса» в «Чертовом колесе»

Фэксы сценарий взяли, но сказать, что они были как-то особенно растроганы оказанной им честью, пожалуй, нельзя. Даже спустя много лет высоко ценивший и искренне уважавший Пиотровского Леонид Захарович Трауберг вспоминал об этом тексте с достаточной долей критицизма: «Адриан Пиотровский принес сценарий “Моряк с «Авроры»”. Нет, это не было “Оптимистической трагедией”. Мир краснофлотцев и мир ночлежек Пиотровский знал понаслышке. Описал живо и вряд ли смело. Так сказать, со стороны. Козинцев и я увлекались в ту пору мелодрамой. Материал сценария мы “подмяли”, расцветили условностями. Вспоминаю пришедших на съемку “гопников” – женщин, мужчин всех возрастов. Была жуть. И была – жизнь. Чем-то эти люди жили. Нас это волновало. Какой-то пряный быт гулянок, налетов в “Чертовом колесе” получился».

Художественный фильм режиссёров Григория Козинцева и Леонида Трауберга «Чёртово колесо» (1926)

В этом кратком высказывании ключ к фильму. Действительно, Козинцев и Трауберг в начале 1920-х годов увлеклись мелодрамой. Но отнюдь не всякой. Мелодраму в жанре Бауэра и Чардынина они называли «слезливой» и глубоко презирали, отвергая ее, как, впрочем, и все русское дореволюционное кино в целом. Фэксы увлеклись мелодрамой гриффитовского типа, где эмоция соседствует с приключением, а сюжет построен по излюбленной Гриффитом трехчастной схеме (катастрофа – погоня – спасение). Адриан Пиотровский также подошел к мелодраме, но с другой стороны: он приблизился к этому демократическому, по сути, жанру через самодеятельность, через создание народного театра, которому он посвящал немало сил. Киновед Я. Л. Бутовский приводит в своей книге о Москвине фрагмент из выступления Трауберга на вечере памяти Пиотровского в 1978 году, где Леонид Захарович вспоминал об обращенной к ним просьбе Пиотровского: «Не забудьте, чтобы было трогательно». А потом признался: «А мы снимали черт знает что и совсем не думали о трогательности».

«Адриан Пиотровский принес сценарий “Моряк с «Авроры»”. Нет, это не было “Оптимистической трагедией”. Мир краснофлотцев и мир ночлежек Пиотровский знал понаслышке. Описал живо и вряд ли смело. Так сказать, со стороны. Козинцев и я увлекались в ту пору мелодрамой. Материал сценария мы “подмяли”, расцветили условностями. Вспоминаю пришедших на съемку “гопников” – женщин, мужчин всех возрастов. Была жуть. И была – жизнь. Чем-то эти люди жили. Нас это волновало. Какой-то пряный быт гулянок, налетов в “Чертовом колесе” получился»
Леонид Трауберг

Трогательность, впрочем, была заложена в основе сюжета. Матрос-призывник с крейсера «Аврора» Ваня Шорин перед учебным плаваньем отправляется с друзьями в народный дом (нечто вроде развлекательного парка с аттракционами) и там знакомится с девушкой Валей («Еще не шпана, но близко к ней», – поясняет интертитр). Ваня и Валя вместе катаются на чертовом колесе, на американских горках, любуются фейерверком – их увлечение аттракционами нарастает, также как их влечение друг к другу. Молодые люди забывают о времени: Ваня опаздывает на корабль, Валя – домой. Когда наконец Валя возвращается, отец, мясник и нэпман, кидается на нее с побоями. (Здесь почти буквально воспроизводится сцена с избиением героини Лилиан Гиш в фильме Д. У. Гриффита «Сломанные побеги» – ради точности цитаты режиссеры, видимо, и заменили мать-зеленщицу из сценария Пиотровского на отца-мясника.) Ваня спасает девушку, вырвав ее из рук озверевшего отца, они убегают и оказываются без крова. Выступавший на сцене народного дома фокусник-престидижитатор «Человек-вопрос» (на самом деле главарь шайки) предлагает им убежище в «Студии пластических искусств», расположенной в одном из полуразрушенных домов на окраине города. Оказывается, что это воровская «хаза», попав в которую молодые люди оказываются повязанными с преступной средой. Их вынуждают принять участие в бандитском налете, они чудом спасаются от облавы. Ване не по себе: он, моряк-краснофлотец, – дезертир и преступник. Происходит ссора с Валей, виновницей всех бед, но девушка ищет примирения. Ване, впрочем, уже не до нее – он вступает в единоборство с блатным миром, едва не погибает сам, но помогает задержать шайку. Рушится воровская «хаза». При взрыве старого дома гибнет главный злодей, «человек-вопрос». Ваня возвращается на корабль.

Художественный фильм режиссёров Григория Козинцева и Леонида Трауберга «Чёртово колесо» (1926)

Как видно даже из пересказа, структура фильма многожанровая. С одной стороны – мелодрама, выстроенная в сценарии Адрианом Пиотровским по упомянутой выше классической гриффитовской трехчастной схеме, с другой – наличие тем, характерных для отвергаемого фэксами декадентского искусства Серебряного века («полушпана» Валя выступает в роли роковой женщины, сбивающей героя с пути, втягивающей его в водоворот событий). Впрочем, возможно, что здесь был использован и другой источник: ведь женщина-вамп была и в «Вампирах», у боготворимого фэксами Фейада, и оттуда уже успела перекочевать в их ранние пьесы, не увидевшие постановки. Но все дело в том, что девушка Валя – шпана и вампирша относительная, она сама обиженная и нуждается в защите, подобно трогательным героиням Лилиан Гиш. Впрочем, особенно романтизировать ее образ не позволяет городской (приморский, с детства знакомый одесситу Траубергу) фольклор, где матрос, загулявший на берегу с девушкой, – частый герой разухабистых песенок. Элементы разных жанров внутри каждого образа в «Чертовом колесе» переплетены так тесно, что сбитый с толку зритель будто несется вверх и вниз по американским горкам, подобных тем, на которых катались Валя и Ваня.

Художественный фильм режиссёров Григория Козинцева и Леонида Трауберга «Чёртово колесо» (1926)

Петр Соболевский

К ранним приключенческим сериалам отсылает и линия «Человека-вопроса», одного из лучших образцов злодейского амплуа, отведенного Сергею Герасимову его учителями в ФЭКС. Как вспоминал позже Герасимов, свой дебют в кинематографе он сознательно стилизовал под голливудские образцы: «Первая роль, сыгранная мною, была роль “Человека-вопроса” в “Чертовом колесе”. В то время жестокого увлечения американской мелодрамой мы, молодые актеры ФЭКС, классифицировались главным образом по внешним признакам и делились на злодеев и положительных героев. Я ходил в злодеях и “Человека-вопроса” – романтического фокусника-бандита – постарался сделать в лучших традициях американского злодея». Однако созданный им персонаж имел и другие кинематографические корни.

Художественный фильм режиссёров Григория Козинцева и Леонида Трауберга «Чёртово колесо» (1926)

Сергей Герасимов в роли Человека-вопроса

Режиссеры разместили фокусника, выступающего на сцене народного дома, на фоне занавеса, на котором был изображен большой знак вопроса. Обычно вопросительный знак появлялся в конце очередной серии ранних приключенческих фильмов («Маска, кто ты?»). «Человек-вопрос», подобно Фантомасу, оказывается руководителем огромной шайки преступников. Персонажи этой шайки (здесь – воровской «хазы») полностью соответствовали эксцентрическим вкусам режиссеров. Как вспоминал современник фэксов, киновед Н. А. Лебедев, видевший фильм еще в его первозданном виде: «Хаза подавалась как некое экзотическое, наполненное тайнами обиталище эксцентриков. Оно было заселено человеческими чудищами. Фэксовские помрежи разыскали в существовавших еще в ту пору ночлежках Ленинграда хромых, кривых, безруких, людей со слоновой болезнью; рядом с великаном-управдомом ходил кретинообразный карлик; раздутого водянкой толстяка сопровождал худой, высохший как щепка парень. Всем этим паноптикумом командовал хозяин хазы — “Человек-вопрос”, этакий классический злодей, типа американских гангстерских боссов».

Художественный фильм режиссёров Григория Козинцева и Леонида Трауберга «Чёртово колесо» (1926)

Петр Соболевский и Людмила Семенова

Впрочем, массовка была неоднородна. По воспоминаниям литературного критика Иосифа Гринберга, в ту пору слушателя Высших государственных курсов искусствознания при Государственном институте искусств, студенты Пиотровского активно привлекались студией к съемкам в «Чертовом колесе». Типажи, найденные в ленинградских трущобах, соседствовали в следующих друг за другом эпизодах с представителями молодой интеллектуальной элиты, создавая «столкновение вымирающей шпаны и крепкой ленинской молодежи», как писали в прессе того времени.

«Первая роль, сыгранная мною, была роль “Человека-вопроса” в “Чертовом колесе”. В то время жестокого увлечения американской мелодрамой мы, молодые актеры ФЭКС, классифицировались главным образом по внешним признакам и делились на злодеев и положительных героев. Я ходил в злодеях и “Человека-вопроса” – романтического фокусника-бандита – постарался сделать в лучших традициях американского злодея»
Сергей Герасимов

В этом контрастном сопоставлении лиц и миров – особенность стиля всего фильма, переосмысление концепции эксцентризма, выраженное через актера. По словам автора первого в отечественном киноведении труда о фэксах Владимира Недоброво, в «Чертовом колесе» режиссеры «взяли бытовой материал под учет эксцентрического приема». Ефим Добин, автор монографии о Козинцеве и Трауберге, назвал тот же феномен «не необыкновенное, а не обыкновенное (в раздельном начертании. – Прим. ред.). […] художники берут своим материалом быт, сам по себе эксцентрический, быт, выведенный за скобки повседневного». «Чертово колесо» – фильм о современной авторам действительности. Странное для нас сегодня слово «хаза» было актуально и, по-видимому, привычно для современников, в особенности для жителей Петроградской стороны, неспокойного района города Ленинграда, где происходит действие фильма. Неслучайно точно так же называется расположенный в том же районе воровской притон, описанный В. Кавериным в повести «Конец хазы». Писатель даже заподозрил создателей фильма в заимствовании – отношения выяснялись в открытых письмах, опубликованных на страницах ленинградской газеты «Кино». Отвечая на довольно оскорбительные обвинения Каверина, Пиотровский справедливо указывает на разницу сюжетов двух произведений, на то, что сценарий был сдан на студию до выхода повести (а режиссерам, как мы уже знаем, был передан еще раньше). «Единственное совпадение, – отмечает Пиотровский, – наличие здесь и там воровского притона “хазы”. Но если уж Каверину вздумалось претендовать на монополию в изображении “шпаны”, то прежде, чем обижаться на нас, ему следовало бы предъявить счет на свои пуговицы советским газетам, ежедневно обкрадывающим его в хронике происшествий».

Сценарий был написан раньше и независимо от повести, но в момент съемок, как убедительно предполагает киновед О. А. Жук, режиссеры, скорее всего, читали «Конец хазы» и выбрали натуру практически по тому же адресу, который как место действия указан в повести В. Каверина. Однако черты современности и точное воспроизведение быта сочетаются в фильме с элементами фантасмагории.

По воспоминаниям литературного критика Иосифа Гринберга, в ту пору слушателя Высших государственных курсов искусствознания при Государственном институте искусств, студенты Пиотровского активно привлекались студией к съемкам в «Чертовом колесе». Типажи, найденные в ленинградских трущобах, соседствовали в следующих друг за другом эпизодах с представителями молодой интеллектуальной элиты, создавая «столкновение вымирающей шпаны и крепкой ленинской молодежи», как писали в прессе того времени

Реализм и эксцентризм, сочетание несочетаемого, апелляция к разным жанрам и стилевая эклектика – «Фабрика эксцентрического актера» выражает концепцию фильма через типажи, массовку и, конечно, актеров.

Художественный фильм режиссёров Григория Козинцева и Леонида Трауберга «Чёртово колесо» (1926)

«Чёртово колесо» (1926)

В первую очередь это студенты и преподаватели киномастерской ФЭКС, снимавшиеся в фильме: Петр Соболевский, Сергей Герасимов, Павел Березин, Андрей Костричкин, Евгений Кумейко, Татьяна Вентцель, Антонио Цереп, Алексей Каплер, Эмиль Галь и другие. Мастерская в основном ориентирована на собственные кадры, она готовила актеров именно «для своей производственной работы» – в этом, как указывает в своей статье историк кино Петр Багров, и состояло ее главное отличие от других современных ей киношкол. Главный принцип ФЭКС гласил: «никаких переживаний, никаких перевоплощений», поэтому актеров тренировали физически и учили выразить эмоцию через жест и движение. «Чертово колесо» – самое наглядное выражение такого типа актерской игры. Сергей Герасимов вспоминал о своей работе над ролью: «“Человек-вопрос” – фокусник-престидижитатор; отсюда ловкий, по возможности совершенный жест, чрезмерная эксцентрическая мимика. “Человек-вопрос” – авантюрист, бандит, король хазы; отсюда жестокость взгляда, аффектированное хладнокровие начальника. И, наконец, “Человек-вопрос” – злодей; отсюда синкопический ритм с традиционными затяжками и взрывами, отсюда гротескная походка с прямыми вздернутыми плечами и зловещая преступная игра рук».

Художественный фильм режиссёров Григория Козинцева и Леонида Трауберга «Чёртово колесо» (1926)

Актер фэксовской школы – почти (а то и совсем как, например, Янина Жеймо) циркач, причем это касается не только физической тренировки студентов, но и главной теоретической установки руководителей мастерской: идея «эксцентризма» заимствована в цирке. Отсюда поразительный эпизод, который приводит в своих воспоминаниях Леонид Трауберг: «…на одной из съемок “Чертова колеса” Паша Березин прыгнул из окна пятого этажа в крошечный сверху, как платок, брезент и потом, узнав случайно, что у Москвина кончилась пленка как раз в момент прыжка, заявил громогласно: “Давайте снимем еще раз, я плохо группировался в воздухе!”».

Элементы разных жанров внутри каждого образа в «Чертовом колесе» переплетены так тесно, что сбитый с толку зритель будто несется вверх и вниз по американским горкам, подобных тем, на которых катались Валя и Ваня

Всю жанровую разнородность «Чертова колеса», «группируя в воздухе», собирал воедино оператор Андрей Москвин, сотрудничество с которым началось у фэксов именно с этого фильма – началось внезапно и даже неожиданно для них самих. Как рассказывал Трауберг в интервью Я. Л. Бутовскому: «О Москвине нам сказали, уже не помню кто, что он хорошо фотографирует, но фотографии у него странные. Мы с Козинцевым заинтересовались. Подошли к нему: “Можно посмотреть фотографии?” – “Можно”. Принес. Мы посмотрели. Фотографии были действительно странные, мы тогда в этом ничего не понимали, но, тем не менее, сразу сказали: “Хотите снимать «Моряка с “Авроры”»?” – “Хочу!”». Козинцев и Трауберг отправились к директору фабрики с ходатайством. Между тем оператор им был уже подобран – Александр Фролов, один из старейшин профессии. Директор предложил компромисс: пусть будет кто-то помоложе, и предложил Святослава Беляева.

Художественный фильм режиссёров Григория Козинцева и Леонида Трауберга «Чёртово колесо» (1926)

Но молодые режиссеры упрямо стояли на своем. Только Москвин! Директор развел руками: по студийным правилам неизвестному фотографу и штатив бы таскать не доверили. Ну ладно, пусть придет, посмотрим! Как пишет Козинцев, под скептическими взглядами двух высокопрофессиональных операторов «в ателье на первые же съемки пришел не мальчик, а мастер, человек, совершенно уверенный в себе, ни в чем не сомневающийся. […] С невозмутимым лицом, глядя куда-то поверх происходящего, Москвин – в форме самой краткой – командовал перестановками ламп, махом взлетал на вышку, сам регулировал угли в приборе. После смены он отправлялся в лабораторию и вступал в спор с проявщиком: условия обработки пленки не устраивали оператора, снявшего свои первые сто метров негатива». Спорить с Москвиным было трудно: он прекрасно знал химию, умел быстро и точно расставить осветительные приборы, находил невиданные точки съемки и ракурсы, камера в его руках мгновенно меняла положение. Но когда для одной из ключевых сцен фильма (катание Вали и Вани на американских горах) потребовалась съемка с движения, нервы сдали даже у лихих режиссеров. Аппарат «Дебри» стоимостью тысяча рублей золотом был выдан под расписку Козинцеву и Траубергу. В случае поломки камеры они обязались эту сумму возместить. Киновед Я. Л. Бутовский описывает в книге о Москвине, как именно происходила эта поистине аттракционная съемка. «Актеры сидели на скамейке последнего отсека тележки, в первом у камеры на штативе спиной к движению стоял Москвин. Тележка с огромной скоростью неслась вверх и вниз, наклонялась на крутых виражах. Чтобы удержаться на ногах и равномерно крутить ручку камеры нужно было иметь крепкие нервы и недюжинную силу. […] Москвин стукнулся на резком повороте, разбил лицо, но камера не шелохнулась. Потом стал лицом к движению, снял набегающие на камеру рельсы, открывшийся на повороте вид на Петропавловскую крепость».

Художественный фильм режиссёров Григория Козинцева и Леонида Трауберга «Чёртово колесо» (1926)

По воспоминаниям Трауберга, когда тележка исчезла в туннеле, режиссеры вспомнили о данной ими расписке. «Мы вдруг посмотрели с Козинцевым друг на друга, закричали: “Дебри”! И наш крик ужаса утонул в гигантском хоре неистовых криков отовсюду: с чертова колеса, с аэропланов, горизонтальных и вертикальных, с тележки, мчавшейся уже вверх и вниз – медленно вверх и бешено вниз, под хохот счастливых пассажиров. Мы же стояли холодные, побелевшие, постаревшие на платформе прибытия. На секунду где-то там наверху вынырнула из ущелья тележка, с тем чтобы низвергнуться вниз и пропасть вместе с аппаратом “Дебри”, – как мы были уверены, бывшим аппаратом “Дебри”. Тысяча рублей золотом.

Помню, Козинцев пробормотал, обращаясь в пространство:

– Пойду в театр помощником декоратора, меня возьмут.

Я вспомнил о том, что могу занять должность корректора в типографии».

К счастью, смены профессии не потребовалось, тем более что подобную задолженность таким образом вряд ли бы удалось погасить. Из последнего туннельчика плавно вынырнула и подошла к платформе прибытия тележка. Аппарат «Дебри» стоял в ней на месте, живой и здоровый, Москвин выплюнул выбитый при столкновении с аппаратом зуб и буркнул: «Все в порядке!» Съемка с движения состоялась.

И никто уже больше не смел подвергать сомнению требования оператора Москвина. Даже актриса Людмила Семенова, исполнительница роли Вали и, как ни странно, не фэксовка (она окончила школу Б. В. Чайковского и студию при театре Н. М. Фореггера «Мастфор») вынуждена была смириться, когда по настоянию оператора ее заставили выкрасить в черный цвет ее изумительные светло-пепельные волосы, которыми она так гордилась. Но Москвин был непреклонен: ему нужен был контраст с русыми волосами Вани (Петр Соболевский). Так к демоническому образу Вали добавилась еще одна характерная черта – темные волосы. А для Людмилы Семеновой традиционная формула приглашения на просмотр материала, которую использовал Андрей Москвин: «Приходите огорчаться!», имела, наверное, особый смысл.

Художественный фильм режиссёров Григория Козинцева и Леонида Трауберга «Чёртово колесо» (1926)

В дошедшей до нас черно-белой копии мы можем оценить лишь контраст. Но в оригинале фильм был вирированным. Синий, желто-коричневый (сепия), красный цвет усиливали эмоциональный эффект каждой сцены. Теперь можем составить себе представление о цветовой гамме фильма «Чертово колесо» лишь по маленькому фрагменту, ролику с пробами виража, обнаруженному в петербургском архиве киноведом Петром Багровым.

К сожалению, картина сохранилась не полностью, в ней отсутствуют третья и шестая части. Но и, кроме того, фильм вышел в прокат в сильно урезанном виде. По распоряжению Главреперткома от 10 мая 1926 года «Чертово колесо» было спешно перемонтировано – в сторону существенных сокращений. Из фильма была изъята вся линия заграничного похода «Авроры», лодки, на которой Ваня безуспешно пытается догнать крейсер, для аренды которой он отдает в залог свои документы и затем лишается их, отрезав себе путь к возвращению. Вероятно, это было связано с тем, что фильм готовили к экспорту и иностранной темы старались избежать.

Художественный фильм режиссёров Григория Козинцева и Леонида Трауберга «Чёртово колесо» (1926)

На основании списка титров и двух вариантов сценария, сохранившихся в архиве Госфильмофонда, мы можем составить себе примерное представление о том, какой была картина до перемонтажа и каким изменениям подвергли режиссеры сценарий Пиотровского, по выражению Трауберга, «подминая» и «расцвечивая» его. Особенно интересно следить за формированием системы образов и мотивов фильма. Так, «Человек-вопрос», придуманный режиссерами и соотнесенный ими с героями их любимых приключенческих сериалов, родился из трех персонажей сценария Пиотровского: «человека-аквариума», глотающего лягушек, рыб и саламандр, «мужчины с каменным лицом» и «трансформатора», юркого и быстрого. Постоянно возникающие в кадре часы (излюбленный мотив фэксов, начиная с их самого первого сценария) напоминают Ване о времени и становятся продолжением намеченной еще в сценарии темы огненного фейерверка – порочного круга, того самого чертова колеса, которое закрутило советского матроса и оторвало его от коллектива. А «расцвечивание» материала в значительной степени шло за счет титров – едва ли не самых колоритных в истории нашего кино. Много лет спустя Леонид Захарович Трауберг писал об этом: «До сих пор и с улыбкой, и покаянно вспоминаю надписи в нашем первом большом фильме “Чертово колесо”. Вместе со сценаристом Адрианом Пиотровским мы щедро вставили примерно такое: “В маленьком ресторане. Ты ночь мне, красотка, отдашь”. Или: “Кури, фря. Не загибайся, куколка”. Полное руководство по языку и быту ленинградской шпаны».

Художественный фильм режиссёров Григория Козинцева и Леонида Трауберга «Чёртово колесо» (1926)

Фэксы всегда были особенно чувствительны к слову, недаром их сценаристами были лучшие филологи эпохи: переводчик древнегреческих трагедий Адриан Пиотровский, а затем Юрий Тынянов и Юлиан Оксман. Точное ощущение времени, запечатленного в слове, стремление «расцветить» хронику жизни, пропустив ее через призму эксцентрики, выражено и в самом знаменитом титре «Чертова колеса», куплете блатной песенки, которую поют обитатели хазы:

«Захотел чудак пера –

Чимчура, чура-ра..

Так и надо чудаку.

Ха-ха. Ку-Ку».

Не тут-то было! Не получит хаза Шорина! Вырвавшись из блатного мира, советский моряк вернется на крейсер «Аврора» и предстанет перед судом товарищей.