• ЗАРУБЕЖНОЕ КИНО
    Зарубежное кино
  • ФЕСТИВАЛИ
    Фестивали
  • КИНО XXI ВЕКА
    Кино XXI века
  • НАШЕ КИНО
    Наше кино
  • ИМЕНА
    Имена
  • ИНТЕРВЬЮ
    ИНТЕРВЬЮ
  • АКТЕРЫ
    Актеры
  • РЕЖИССЕРЫ
    Режиссеры
Путешествие по судьбе Лидии Смирновой

Путешествие по судьбе Лидии Смирновой

Тот день, 6 октября 1998 года, в Алма-Ате начался густым, ватным туманом, сквозь который было не под силу пробиться даже самому крохотному солнечному лучу, даже крохотной полоске неба. С этой серой, глубоко осенней гаммой контрастировали яркие плакаты, рекламные полотна, афиши, оповещавшие о фестивальных картинах, заполонивших городской экран. В Казахстане проходил Международный кинофестиваль «Евразия», собравший кинематографистов разных стран и континентов, в том числе и российских. Делегация наша была весьма представительной: известные режиссеры, актеры, кинодраматурги… Среди них было несколько человек, с чьей биографией тесно связаны Алма-Ата, киностудия «Казахфильм»: здесь в годы войны нашли пристанище московские и ленинградские кинематографисты, здесь снимались картины, вошедшие в золотой фонд советского кино. Достаточно назвать «Ивана Грозного» Сергея Эйзенштейна. В этой почетной группе была и актриса Лидия Николаевна Смирнова. Мне выпала честь и радость провести с ней тот самый осенний октябрьский день, с которого я начала рассказ. Один из членов российской делегации, мягко и тактично опекавший фестивальные дни Лидии Николаевны, должен был отъехать в связи с организацией концерта неподалеку от Алма-Аты. Он попросил меня пробыть эти часы со Смирновой. Она была уже немолода, не так здорова, хотя держалась пуще младших коллег. Вплоть до загородной поездки на лошадях… И все же не хотела оставаться одна. Лидия Николаевна сама назвала меня (мы были знакомы), отнесясь вполне благосклонно к моей кандидатуре как к ее спутнице в этот фестивальный день. Смирнова принадлежала к людям, для которых общение составляло непременную сторону их жизни. Она была прекрасным собеседником, которому было интересно не только изложение собственных размышлений, но и мнение другого. Я ощутила это еще и потому, что она, естественно, просто позволила мне преодолеть застенчивость, забыть о разнице в возрасте, статусе. Она слышала то, что я говорила ей, оценивала, отвечала, оставаясь при этом лидером, принимая эту нелегкую миссию в разных обстоятельствах. Такова была ее натура – комсомолки, красавицы, спортсменки, которую она пронесла, мне кажется, через всю свою долгую жизнь. Та юная Лидочка, которой писал отчаянно влюбленный в нее композитор Исаак Дунаевский: «Я глубоко ценю и люблю все твое, такое сильное, порывистое, горячее, стремительное…», по-прежнему жила в ней. После завтрака мы вышли из отеля. Нас ждала машина, чтобы отвезти Лидию Николаевну на встречу с ветеранами, особенно хотели видеть актрису те, кто помнил ее в годы жизни в Алма-Ате в военное время. С первых шагов нас смутила толпа журналистов у входа в гостиницу. Лица знакомые и незнакомые. Завидев Лидию Николаевну, они волной покатились на нее. Она привычно остановилась. Первым метнулся седой, импозантный представитель одного из самых крупных информационных агентств. «Лидия Николаевна! – кричал он на бегу. – Лидия Николаевна, Ролан Быков умер… Пожалуйста, несколько слов о нем!» Смирнова, казалось, замерла. Журналист рывком встал против нее и почти прижал диктофон к ее губам, оставив ей минимальное пространство для ответа. Актриса молчала. «Лидия Николаевна, несколько слов… Вы знали его?» – требовал репортер. Смирнова покачнулась. Выпрямилась – резким волевым усилием. Вновь наступила тишина. Вокруг нас уже собралась остальная пресса. Актриса посмотрела на меня: «Знаешь, у нас дачи были в одном поселке… Виделись… Снимались вместе…» Она говорила негромко, адресуясь больше к себе, нежели ко мне. Ей нужно было принять горькую весть, прийти в себя. Хотя можно было и отказать, уйти от навязчивых репортеров – она имела право остаться только с собой. Можно было – но для кого-то иного. В Смирновой было какое-то поразительное чувство ответственности за других, я бы сказала, присущее ее поколению. При всех уродливых, безжалостных сторонах довоенных лет люди еще были сообществом. К сожалению, приставка «со» с годами все более исчезала… Лидия Николаевна на всю осталась «комсомолкой, спортсменкой, товарищем». Она подняла голову, я видела, что она собирает всю себя, чтобы найти слова. Выверяет их. Мне и раньше приходилось при встрече с ней ощущать таившийся в ней, немолодой уже, огромный запас энергии, воли в сочетании с ясным острым умом. Она не хотела ни на минуту расслабляться. «Ролан был не такой, как все, – заговорила она. – Особенный. Безграничный, что бы он ни делал…» Это я помню точно. Вспоминала об ушедшем, будто только что с ним работала, наблюдала. Восхищалась. Умолкла и пошла сквозь толпу журналистов, которые расступались, почти молча. Она сказала как будто не так много. Но сумела набросать живые штрихи, детали, подмеченные в работе над совместными фильмами, вспомнить о начале пути Ролана Быкова, о его Башмачкине. Память у нее была отменная. Она села в машину и откинулась на спинку сиденья. «Как он сказал, что Ролан умер!» – произнесла она. В глазах стыли слезы: «Сказал, будто про снег, который вдруг пошел… Боже мой, ведь человек умер… Какой человек…» Нас ждали в небольшом кафе при кинотеатре. В основном собрались люди пожилые и, более того, те, кто помнил Смирнову по военной Алма-Ате. Актрису встретили цветами. Больше всего было букетов из небольших ярких роз – такие растут в Средней Азии, радуя своим пышным многоцветьем. Вручая, многие вспоминали какие-то конкретные встречи с Лидией Николаевной в военную пору на заводах, на фабриках, когда кинематографисты приезжали к ним в цеха и выступали в перерыве. Был человек, который помнил один из первых показов фильма «Парень из нашего города». Смирнова была счастлива – искренне неподдельно. Волнуясь, благодарила казахов за их радушие, гостеприимство. За то, что приняли к себе, делились последним, сострадая тем, кого война лишила дома, крова. Лидия Николаевна была как бы вместе со зрителями в эти минуты, понимая, что многие из них сейчас вспоминают вместе с ней войну, утраты, уход близких. Ее первый муж, журналист Сергей, погиб на фронте. Она рассказала об этом в картине «Она защищает Родину» в роли партизанки Фени. Роль была второго плана, героиню играла Вера Марецкая, одна из ведущих актрис тех лет в театре и кино. Лидия Смирнова встала на экране вровень с ней. Мы смотрели эту картину во ВГИКе, на занятиях историей советского кино. Мы были поколением скептическим, часто отказывавшимся принимать классические наши картины, донельзя идеологизированные, пусть и сделанные мастерами. Всей группой ушли с просмотра фильма Фридриха Эрмлера «Великий гражданин». Он снимал и картину «Она защищает Родину». Не стану уверять, что мы абсолютно приняли ее, пафос отпугивал «семидесятников». Но были сцены, которые бередили душу. Одна из них – смерть Семена, парня, которого любила Феня. И он ее любил. Играл Семена Петр Алейников. …Мертвый Семен лежит в сарае под куском какой-то ткани. Феня врывается в сарай. Она боится поверить, что Семен мертв. Останавливает себя, отступает, возвращается… Ложится на пол и ползком добирается до лежащего под тряпьем тела. Крупные планы актрисы исполнены динамики, они словно отражают ее мечущиеся мысли, рушащиеся надежды. И она открывает лицо Семена. Все это было снято, сыграно с максимальным внутренним напряжением, болью, нараставшей, надвигавшейся на зрителей, как цунами. Пишу об этом в том числе и с привкусом печали. Сейчас найдется не много фильмов, отмеченных столь же отточенных касательно режиссуры. Выверенности буквально каждой секунды в настроении, смене душевного состояния героев, и все это без слов. Наверное, поэтому спустя столько лет так памятен короткий отрывок старой картины. Вернусь в тот день, 6 октября 1998 года. Закончилась встреча Смирновой со зрителями. Она пошла мыть руки перед тем, как выпить кофе в буфете кинотеатра. Там, теряя сознание, упала на бетонный пол. Такова была цена ее умения собрать себя, не дать волю слезам при горьком известии. Не обрушиться на бестактного репортера. Сказать то, что хотела сказать о выдающемся коллеге. Встретиться с прошлым… И лишь после всего этого стать слабой. Ее обморок длился несколько мгновений, Лидия Николаевна довольно быстро пришла в себя. Запретила перенести себя в автомобиль, шла к машине медленно, но с присущей ей статью. В отеле ее осмотрел врач, сделали укол и порекомендовали провести день в номере, где я осталась с актрисой до вечера. Поездка к зрителям пробудила в ней воспоминания о жизни в Алма-Ате. Она заговорила о первых днях после приезда в этот «белый город». Она называла его так, потому что Алма-Ата похожа на изящную чашу, стенки которой – снежные вершины гор. Снег не тает на них даже жарким континентальным летом. Лидия Николаевна твердо сказала, что она непременно отправится в загородную прогулку. На места, где она снималась в нескольких фильмах. Проедет на лошади, пройдет по земле, вдыхая запахи степи – в Средней Азии они особенные, острые, душистые. По-моему, она всю намеченную программу выполнила. Иначе не простила бы себе отступления от выношенной программы. Как-то постепенно наша беседа обратилась к тем же первым алма-атинским дням. Смирнова жила в отеле вместе с актрисой Валентиной Караваевой: им, молодым, поначалу не полагалось отдельного номера. Караваева к тому времени снялась в картине «Машенька», поставленной Юлием Райзманом. Ей справедливо прочили будущее большой драматической актрисы. Маленькая, не отмеченная яркими внешними данными, она покоряла сиянием лучистых серых глаз, грудным голосом, женственностью, напоминая великих русских театральных актрис. Ее судьба – особая страница нашего кино. Лидия Николаевна называла ее Алла, хотя записана Караваева была Валентиной. «Откуда “Алла”? – спросила я. – В честь Аллы Тарасовой? Она была одной из самых знаменитых перед войной. Любимая артистка моей мамы…» – «Замечательная! – подтвердила Смирнова. – Но я другой школы. Училась у Таирова…» – «Я читала вашу книгу». – «Я там мало написала про Таирова, про Алису Георгиевну Коонен. Молодая была, когда училась в его студии. Знать бы тогда по-настоящему, какой подарок мне жизнь преподнесла, все бы подмечала, запоминала. А так какие-то отрывки спектаклей… Реплики Александра Яковлевича, всегда мягкие, интеллигентные. Больше всего помню руки Алисы Георгиевны, волшебные ее руки. Никогда больше таких не видела». Я попросила показать мне, хотя бы немного из того, что помнится Лидии Николаевне. Она отказалась: «Нет. Не с моими руками…» В ней вообще поражала жесткая самооценка. Возможно, это было связано еще с удивительно трезвым взглядом Смирновой на окружающий мир. На самое себя. Она потрясающе видела все таким, каково оно есть на самом деле, и при этом не теряла женской пленительности, яркой, открытой. Смирнова как-то мельком проговорила о трагическом финале театра Таирова. Я поняла, что она сострадала великим основателям этой сцены – Таирову и Коонен, но глубоко не погружаясь в расправу над ее отелем. Она была честна в своем рассказе, бросила что-то о собственной молодости – в то время кино уже властно отнимало ее у театра. Может быть, сейчас, на излете жизни, она по-настоящему оценила встречу с Таировым, его спектакли с Коонен. Мне показалось, что она не хотела публичных откровений на эту тему. И мы продолжили пробег по ее судьбе, отчетливо, во многом выстроенной ею самой, чего она не скрывала. Она всегда шла прямо к цели, не позволяя себе тайных ходов. Но тема Валентины-Аллы Караваевой не раз вновь возникала в нашем диалоге. Шло это от меня, моего интереса к актрисе, которая, на мой взгляд, была, наверное, одной из самых одаренных в нашем довоенном кино, как и Валентина Серова. Обе не реализовали свой талант в полной мере, особенно Караваева. Я была знакома с ней, была и четырехчасовая встреча с Валентиной Ивановной у меня дома, которая сама по себе заслуживает отдельного рассказа. Я не скрывала своего отношения к Караваевой, хотя рисковала. Обычно актрисы, актеры, тем более известные, не слишком приветствуют увлеченность собеседника их коллегой. Лидия Николаевна отрицательных эмоций в связи с этим не проявила. Хотя была несколько иронична, вспоминая совместное проживание с Валентиной Ивановной, мечтавшей в то время о роли Зои Космодемьянской. Почти сразу после газетных очерков о подвиге Зои эвакуированные в Алма-Ату кинематографисты получили от московского руководства задание снять картину о Космодемьянской. Лидия Николаевна в своей книге довольно подробно написала, как не сыграла она Зою. У нас беседа на эту тему шла в несколько ином ракурсе – о Зое Караваевой. Понятно, что такая роль, будь она хорошо сыграна, могла сразу выдвинуть молодую актрису в первый ряд, сделать ее имя знакомым миллионам зрителей, проложить дорогу к новым фильмам. Лидия Николаевна с улыбкой говорила: «Аллочка бредила Зоей. Придумывала монологи, диалоги, хотя ее не приглашали даже на пробы». Я пыталась сказать, что в Караваевой есть та истовость, с которой Зоя шла к смерти во имя Родины. Лидия Николаевна не стала возражать, но осадила мой пыл фразой: «Возможно, но режиссер Лео Арнштам, который должен был снимать картину, сразу отдал роль студентке ВГИКа Гале Водяницкой. Он был человек талантливый, опытный, уж смог бы разглядеть Аллочку как возможный вариант… Я, например, понимала, что не гожусь. И не обиделась, когда режиссер мне отказал, хотя начальство было за меня». Но для этого нужны были характер Смирновой, трезвость ее взгляда, умение не создавать для себя неразрешимые проблемы. Она добавила с состраданием: «Я потом осознала, что у Аллочки уже тогда проявились первые признаки шизофрении». И поставила твердую точку в дальнейшем продолжении сюжета о Караваевой двумя или тремя фразами о конце пути Валентины Ивановны, закрывшей для всех двери в свою жизнь, долгую, необычную и трагическую. Жалею, что сразу после нашей встречи с Лидией Николаевной не записала хотя бы самое интересное. А может быть, это и к лучшему. В памяти осталось главное, определившее судьбу актрисы. Уже поздно вечером, когда я собралась уходить, Лидия Николаевна остановила меня с неожиданно застенчивой улыбкой: «Ты бываешь в нашем Союзе?» – «Да». – «В конференц-зал заходишь?» – «Иногда». – «Не заметила: там повесили портрет Воинова?» Режиссер Константин Наумович Воинов был последней и, наверное, самой большой любовью Смирновой. Она не раз вспоминала о нем в тот день – режиссера, по сути, автора прелестной экранизации трилогии Островского о Мишеньке Бальзаминове. В этом фильме Лидия Николаевна сыграла одну из лучших своих ролей – сваху. Она рассказывала и нечто довольно известное, например, как нашла говор своей героини, внешний ее облик… И все это вместе с ним, Воиновым. Лицо ее становилось мягче, взгляд задумчивее. На этот раз я видела новую для меня Лидию Смирнову. Ей было тогда 83 года. Конечно, она великолепно выглядела и отлично держалась для своих лет. Но, ожидая моего ответа на свой вопрос, заданный с не присущей ей застенчивостью, даже робостью, она, поверьте, стала похожей на девочку-школьницу. В этом была ее непреходящая любовь к ушедшему три года назад Константину Наумовичу Воинову, ее благодарная память. Не только за те ее роли, которые он создавал вместе с актрисой. Это была, наверное, самая большая любовь всей ее долгой жизни. И она хранила ее свет до конца. Больше таких встреч с Лидией Николаевной у нас не было. Но я навсегда запомнила наше путешествие по ее судьбе, где она открылась мне знакомой и незнакомой, войдя и в мою жизнь.

Теги:

Яндекс.Метрика